Книга Корона, огонь и медные крылья, страница 211 – Максим Далин

Выход, подсказанный государственным разумом.

А Керим рассказал, что принц Тхарайя по закону и обычаю этой земли должен принести себя в жертву, как только нечисть уберётся к себе в преисподнюю – дабы закрыть ей путь в мир живых. И я с горестию решил, что огненное дыхание Той Самой злой воли коснулось и здешней короны.

И что я сам – карта в той же игре, я отчего-то призван участвовать в войне двух обречённых принцев…

Тхарайя, очевидно, знал, что обречён. Я глядел в его лицо – и встречал взгляд, исполненный спокойного и печального понимания. Он был человек долга, как и я, грешный; только, в отличие от меня, он не пытался роптать на судьбу. Но, даже глядя в долину смертной тени, Тхарайя ухитрялся улыбаться и говорить забавные вещи; он, как святой отшельник, спящий во гробе, уже приготовился духом, как бы не принимая себя в расчёт. Наверное, именно это давало ему сил более думать о войне и победе, нежели о своей горькой доле. Он был кровным государем, готовый защищать страну любым способом, какой укажет воля Небес.

Антоний ничего не желал принимать. Я смотрел на него, на высокого и статного сильного юношу годом старше меня – а видел ребёнка, доселе не знавшего ответственности и горестей жизни. Брошенный промыслом Божьим в самую гущу трагических событий и усугубивший трагедию многих – он вдруг стал видеть скрытое от него доселе. Когда Антоний вдруг взмолился об отпущении, его лицо казалось несчастным и потерянным, а глаза повлажнели. Он напомнил мне мальчика, для забавы покалечившего щенка: сначала бездумно веселясь, но после, увидав кровь и услышав вопли несчастного зверёныша, дитя вдруг чувствует чужую боль, понимает общность всех существ в Божьем мире – и корчится в нравственных муках от сознания вины.

Антоний в тот момент стал близок мне. Я, наконец, сумел выполнить данное мне Иерархом напутствие, искренне став принцу товарищем. Я полюбил его, как любил бы своего несуществующего младшего брата, хоть он и был старше годами, или как своё невозможное дитя. Может, из-за этого нашёл в себе силы не утешать его, а заставить думать. Утешение гасит огонь небесный в душе; размышления его возжигают.

Как я мог пророчить ему смерть и забвение? Кто предскажет смерть внимающему и доверившемуся ребёнку? Слаб я, Господи, слаб и пристрастен; прощать мне легче, чем носить мысль о возмездии в душе своей. Я сознавал, что грехи Антония смертно тяжелы – но мне казалось, что искупление возможно лишь за те муки совести, которые отражало лицо моего принца, когда он смотрел на проходящих языческих девушек. Похоть исчезла из его души вместе со злобой; с Тхарайя он простился дружески, а солдатам попытался сбивчиво втолковать именно то, что я сам не мог втолковать ему страшно долгое время, прошедшее со дня отбытия из островной столицы.

Но – нет у меня права прощать, хоть я и слуга Божий. Есть это право у Тхарайя, есть у тех, кому приходятся роднёй убитые, – а у меня этого права нет. И ложь суеверных обрядов в отличие от истины Писания – в том, что отпущение дают не имеющие права.

Смог бы я простить убийцу моей сестры? Моей матери? Взгляд Тхарайя леденеет, когда он глядит на Антония – несмотря на раскаяние, несмотря на боевой союз.

Керим напрасно обнадёживал меня. Я так же проклят, как все люди Антония, и мне так же, как и им всем, надлежит заслужить искупление.