Книга Я обязательно вернусь. Книга 3.2, страница 191 – Нора Ольвич

— Давайте после выйдем из вашего кабинета на улицу. Всё основное я вам уже сказал. И всё же, если подробнее, то я заметил, как малыш сдерживает себя в эмоциях и старается меньше общаться с кем-либо, производя впечатление очень замкнутого ребёнка. Он играл всегда только с вашей сестрой Луизой. Вспомните меня в детстве. Обратил внимание, какой осмысленный у него взгляд. Я сам прошёл через всё это когда-то. На прогулке наедине несколько месяцев назад попросил открыться его. Я ничем не рисковал. Ведь если юный барон ничего не понял, он просто бы не понял, в силу своего возраста, и всё было бы как всегда.

Но он словно обрадовался возможности поговорить. Хотя и был весьма удручён обстоятельствами своего рождения. Его матушка, безумно любя его, очень часто в разговоре с ним, считая, что их никто не слышит, изливая душу, плачет, горюя о том, что произошло во Франции.

Именно Шарль очень часто говорит о вас и рекомендует изменить питание и режим. Вы и сами видите, что стали себя лучше чувствовать.

— Мне кажется, — продолжал Антонио, — аббат, францисканец, каким-то образом воздействовал на вас. И это нужно прекратить и проверить, что вы успели ему рассказать? Меня это волнует.

Что-то внутри зарождалось, смерчем, снося разум. Действительно, как бесчестно и отвратительно использовать разум человека в его горе, в тот момент, когда он оплакивает умершего родственника. Если это правда, про воздействие, то я узнаю у него сама.

— В это воскресение я хочу исповедоваться именно в церкви, и именно в Салерно. В последний раз. А далее я сменю наставника. Пойдёмте, найдём юного барона, хочу побыть с ним рядом.

* * *

Присев на лавку, что стояли среди колонн вдоль аллеи, недалеко от моря, смотрела на мальчонку, что, держась недалеко от няни, самостоятельно шёл по каменистому берегу. Мы ждали с Антонио, когда он нас заметит. Наблюдали. Хотелось в руки взять зонтик и закрыться от яркого солнца.

— Милый мой барон Раймон Шарль — Мишель де Байе, да вы полны сюрпризов.

— Как и вы, моя Катюша. Как и вы. Что же вы все эти годы спокойно не сидели в своём имении?

— Давайте оставим этот русский, — это не хорошо по отношению к графу Антонио, — вытирала набежавшую слезу рукой.

— Как вы ранимы, душа моя.

— Гормоны, барон, шалят, — я улыбалась. — А ещё я очень рада вам, спасибо, что решились на это.

Герцог — дон Себастьян Немур.

— Донна Анна, она достойна самого лучшего: иногда, находясь рядом с ней, боюсь опалить своё сердце о те чувства, что она носит в себе. Она безупречна. Для неё существует только один мужчина, он жив в её сердце и будет всегда жить, пока она дышит. Я не встречал более таких женщин. Она достойна быть королевой. И честно, если я попрошу приглядеться её к своей особе, то я боюсь остаться в тени тех её чувств к известному нам с вами человеку, боюсь постоянных сравнений.

— Это так, брат Константино. Встревоженно, словно предчувствуя нечто, смотрел на океан, что окружал наш остров.

— Никогда не думал, что смогу покинуть Венецию.

Мне кажется, или старший брат взволнованно вышел из своего вечно отстранённого состояния?

— Хотел бы продолжить: Себастьян, в моей жизни происходят определённые изменения, я встревожен. Молодая особа, что заставляет моё сердце биться чаще, её траур и молодость, не даёт мне право ухаживать за ней. Меня терзают сомнения. Словно юнец, я боюсь отказа. Может быть, ваша супруга… мадам герцогиня поможет мне в этом непростом деле.