Книга Старуха, страница 36 – Анна и Валентина Верещагины

Когда девушки скрылись за высокой калиткой, Эрик не ушёл. Он замер на месте, как вкопанный, его взгляд прилип к тому месту, где исчез золотой проблеск волос. Тишина вокруг него гудела.

— Сара Годвин... — наконец прошептал он.

Имя прозвучало на его губах как заклинание, сладкое и опасное. Уголки губ дрогнули в подобии улыбки, в которой было больше вызова, чем радости, а обнажённая рука, всё ещё хранившая память о тепле пушистого комка и тонкой кожи девушки, медленно сжалась в тугой, решительный кулак. Перчатка так и осталась висеть в другой руке.

Интуитивно он понимал, что эта девушка стала его началом. Началом чего-то нового, неотвратимого и бурного.

Тем же днем...

В просторном каминном зале столичной резиденции Кальвини, где пламя в очаге отбрасывало причудливые тени на стены, украшенные бархатными узорчатыми тканями герцогиня Рейчел, чье сердце билось в унисон с трепетом ожидания, нетерпеливо высматривала силуэт сына.

Восемь долгих лет, проведенных в разлуке, казались ей бесконечной чередой дней, наполненных тоской и невысказанными чувствами материнской любви через написанные строки в письмах. И вот, наконец, этот долгожданный миг настал. Когда Эрик ступил на порог, его первый тяжелый шаг говорил о тяготах прошедшей военной кампании – плечи стали шире, но опущенны от усталости, в глазах, несмотря ни на что, по-прежнему горел знакомый ей огонь, того самого мальчика-сорванца, безудержно любившего материнскую ласку. Не в силах сдержать переполнявших ее чувств, Рейчел бросилась к нему, обняв так крепко, боялась, что он вновь растворится в мираже, точно сон.

— Мам... – уткнувшись лицом в плечо герцогини, он дрожащими руками обнял женщину. Он был изрядно выше женщины, рост которой считался выше среднего.

— Эрик, сынок мой… – прошептала Рейчел голосом, наполненным нежностью материнского сердца, измученного долгим ожиданием. Дрожащими руками она прижала его к себе. – Наконец-то ты дома. Я так скучала… Эрик.

Вернувшийся после стольких лет, проведенных на полях сражений, внешне он казался ей почти незнакомым. В его взгляде, кода-то искрящемся юношеским задором и беззаботностью, теперь читалась глубокая усталость и какая-то невысказанная печаль.

— Матушка, – голос мужчины стал хриплым от долгого молчания и, возможно, от сдерживаемых эмоций. – Я тоже. Эти годы… они были долгими.

В этот момент в зале появился Адам, старший сын Рейчел. Его взгляд, скользнув по брату, задержался на нем с едва уловимым оттенком настороженности.

— Эрик, – произнес Адам с ноткой формальности. – Рад видеть тебя живым и невредимым. Война, должно быть, закалила тебя.

— Брат, – отстранился от матери Эрик встретился взглядом с братом. Он не видел былой приветливости и теплоты старшего брата, лишь нечто похожее на вызов. – Война научила меня многому. И не всему, что можно рассказать за ужином.

Адам ухмыльнулся и подошел к Эрику, что казался ему раздражающе внушительнее, нежели в прошлом. Он похлопал брата по крепкому плечу, и они обнялись.

— Я полагаю, у тебя накопилось немало историй, – заметил Адам, отстранившись, с легкой иронией, направленной не только на брата, но и на саму ситуацию. – Надеюсь, они не слишком мрачные.

— Жизнь солдата в... исключительных случаях бывает легкой, – в ответе проскользнула едва заметная колкость. – Но я вернулся. Это главное.