Книга Старуха, страница 109 – Анна и Валентина Верещагины

Дверь притворили, оставив щель.

— Наиль, умоляю… — Я повернул голову на девичий голос.

И тут — хлесткий, сухой звук, от которого сжалось всё внутри. Не шлепок. Не толчок. Удар. Полновесный, звонкий удар по лицу.

— Тварь... — прошипел голос императора, лишенный всякой человечности. — Снова за свое? Я научу тебя приличиям. Вставай!

Я перестал дышать. Мой взгляд, полный немого ужаса, встретился со взглядом отца, что был суров, непроницаем, но в глубине его глаз читалось нечто тяжелое и постыдное. Он не просто оказался здесь. Он стоял здесь и слушал.

— Надеюсь, ты просто шел к себе, а не преследовал императорскую чету, — голос постепенно становился тише шепота, но каждое слово впивалось крюком.

— Что? — Вырвалось из меня как-то бессмысленно. Мысли метались, точно подстреленные птицы.

Он знал?

Все это время знал и молчал... Стоял за дверью и молчал?

— Ты… Ты знал, — голос мой скрипел от неверия. Я вглядывался в его лицо, ища хоть каплю раскаяния, стыда. — Ты всегда знал, что он это делает?

— Это не твое дело, — отрезал он. В тишине прозвучала настоящая угроза. Он схватил меня за воротник мундира, притянул так, что наши лица оказались в сантиметрах друг от друга. — Что ты себе позволяешь? Хочешь прикрыть ее собой? Защитить эту… девчонку?

Я не смог ответить. Язык прилип к небу. В глазах стояла картина, которую я не видел, но слышал: хруст удара, её подавленный стон.

И тогда по моей щеке полоснула огненная боль. Пощечина. Не сильная, но унизительная до самого нутра.

— Идиот, — устало, почти с отвращением протянул отец, все еще держа меня за лицо. Несмотря на то, что я был выше и шире, в его хватке была сила. — Я тебя предупреждал. Не раз.

Волна первобытной, черной злости смыла весь страх. Я дернул головой, сбрасывая его руку, и отступил на шаг. На губы наползла кривая, недобрая усмешка. Пальцами прикоснулся к горящей щеке.

— Какая мерзость, — бросил тихо. — Никогда не думал, что мой отец, канцлер империи, будет поджимать хвост и прятаться за дверью, пока… Пока девушку. Хрупкую девушку, избивает его собственный брат. Это отвратительно. Ты точно мой отец?

Оскар замер, пораженный. Дерзость ударила его, кажется, сильнее, чем он ударил меня.

— Интересно, — продолжал я, и голос мой звучал все язвительнее, — а если бы императрицей стала Вивиан… или Шарлотта… Ты бы так же стоял здесь, пока он лупил моих сестер?

Пример с сестрами был абсурден, ведь они никогда бы и не стали императрицами в силу кровного родства. Но суть он уловил.

— Не тебе меня судить! — В его голосе впервые прорвалась ярость. — Заткнись и исчезни с моих глаз! Я не хочу тебя видеть...

Я широко, неестественно улыбнулся.

— А что бы сказала мама? — прошептал, глядя ему прямо в глаза. — Думаю, она в гробу переворачивается...

Это был удар ниже пояса. Смертельный удар. Глаза Оскара вспыхнули таким чистым, немым бешенством, что на мгновение в комнате стало светлее. Упоминание его покойной жены, моей матери, было табу. Священным табу в нашей семье.

— Завтра же свяжусь...

— Свяжись! С кем хочешь, — перебил я уже громко, с абсолютным, пьянящим бесстрашием. — Думаешь, угроза женитьбы меня напугает? Мне плевать. Я просто беру пример с достойного учителя.

Более я не смотрел на него.

Резко распахнул дверь и вышагнул в коридор. Прислушался. Больше не было ни криков, ни стонов. Только гулкая, звенящая тишина, в которой стучало мое собственное сердце, заглушая всё на свете — и стыд, и ярость, и странное, новое чувство ясности, которое уже нельзя было игнорировать.