Мужчина рассказал, что всю жизнь прожил на окраине, в Купчино. Когда случился Луч, он решил не убегать из города. Он работал охранником в Эрмитаже (наверняка еще и фоткался на площади в образе императора). Когда все начали эвакуироваться, он с запасом продуктов заперся в подвале; у него были ключи от всех помещений. Переждал около недели, думая, что началась ядерная война: никто ведь тогда точно не понимал, что происходит. Когда он вышел на улицу, то увидел, что город опустел. Но вместо ядерной пустыни повсюду были деревья. Прошел насквозь Невский проспект, никого не встретил, только везде – трупы и трупы в странных позах, люди, погибшие по загадочным причинам. Мужчина нашел велосипед, доехал до Купчино. Но и там никого не было. У себя в квартире он взял необходимую одежду, пару больших сумок. И решил жить в Эрмитаже: если придет помощь, то скорее туда, чем в Купчино. Он рассказал примерно такое: «Эрмитаж стал моим убежищем. Тут я начал строить свою жизнь. Снаружи все исчезло, а рядом со мной оказались шедевры прошлого. Я стал ночевать на золотой кровати, укрытой гобеленом, и потом день за днем разгуливать по паркетным полам залов, изучать картины. Говорили всегда: и за жизнь не изучить всё внутри Эрмитажа. Мне ничего не осталось, кроме этого. Мир за пределами почти перестал для меня существовать. Я начал жить в картинах».
Несколько дней он таскал в здание продукты, в основном консервы и крупы, чтобы хватило надолго и можно было совсем не выходить. То ли на четвертый, то ли на пятый день он шел в районе Невского и почувствовал запах хлеба. По его словам и нашим знаниям можно понять, что это была волна Луча. Но он остался все там же, в том же месте, на том же тротуаре Невского проспекта, только была зима 1942 года.
Он рассказал, что ощутил себя школьницей. Как и рассказы других переживших исторические волны, его звучал словно заученная, записанная или переписанная до запятой откуда-то история.
* * *
Ужасно хочется есть. В желудке ощущается отвратительная пустота. Как хочется хлеба, как хочется. Я, кажется, все бы сейчас отдала, чтобы наполнить свой желудок.
Когда же мы будем сыты? Когда мы перестанем мучиться? Когда же мы сможем покушать чего-нибудь плотного, сытного, целую тарелку каши или макарон, все, на одном жидком далеко не уедешь. А мы уже месяц с лишним питаемся одной жижей. Нет, так жить немыслимо. Господи, когда же конец мучениям!! И это мой праздник, мой день рождения, который бывает только раз в году. Я помню, в этот день Ака всегда пекла пирог и крендель. Мы сидели за столом, пили чай, вино, чокались. На столе всегда были конфеты, пирожное, а иногда и торт, и бутерброды с колбасой и сыром. В этот день, особенно [в] последние годы, у нас не бывало гостей, но мы втроем по-настоящему справляли этот праздник. Нет, никогда мне не забыть 21 ноября 1941 года. Всю жизнь буду помнить я этот день. 21 ноября 1942 года (если я буду еще жива) я вспомню, отрезая огромный ломоть черного хлеба и мажа его толстым слоем масла, я вспомню этот день таким, каким он был год тому назад, в 1941 году, и этот толстый ломоть хлеба с маслом будет для меня роскошней всех деликатесов, всех вкусных вещей, вместе взятых, всех пирожных, всех тортов. О Боже, с каким удовольствием я буду откусывать и жевать этот хлеб, хлеб, настоящий хлеб.
Нам сейчас очень тяжело. Наступила суровая зима. На улице мороз. Дома холодно, ибо дрова надо очень экономить, и печка топится только для того, чтобы приготовить обед; темно, окна у большинства жителей заколочены, а если и не заколочены, то завешены, чтоб было теплей. У некоторых, особенно кто живет в верхних этажах, кроме всего этого, нет еще и воды. За водой приходится ходить. В связи с тем что частые снегопады затрудняют расчистку улиц от снега, трамваи ходят очень плохо. Сегодня ходят, завтра нет. А большинство людей пользовалось трамваем, чтобы попасть на работу. Теперь же все они идут на работу и домой пешком, полуголодные, холодные. Идут, падают, плетутся, волочатся, но идут. А некоторые идут очень далеко: кто на Петроградскую, кто на Выборгскую сторону. Хорошо, что еще спокойно насчет тревог. Уже давно не было воздушных тревог.
Если был бы свет, можно было бы все-таки как-то жить. Почитать, пошить и тому подобное. А теперь без света приходится волей-неволей в 6 часов вечера уже ложиться спать. Потому что какой же интерес сидеть в абсолютной темноте. Под одеялом, по крайней мере, тепло.
Положение наше с мамой очень тяжелое. До конца первой декады осталось еще два дня, а у нас в столовых ни на мою, ни на мамину карточку ничего больше не дают. Так что эти два дня должны питаться только той тарелкой супа, которая мне полагается. Правда, мы можем еще получить три мясные котлеты, но неизвестно еще, будут ли вообще котлеты.
Сегодня я выклянчила вторую тарелку супа, но завтра я уже не смогу это сделать. Совесть не позволит каждый день так клянчить.
