* * *
— Такие видения случались не раз, хотя этой девочкой, Леной Мухиной, я ощущал себя полнее всего, – сказал «Николай Второй». – Чаще я снова и снова оказывался в зиме 1942‐го. Как-то меня затянуло во взрыв в метро на «Сенной». Я потом сходил в библиотеку, нашел в подшивках газет, что это напоминало теракт 2017 года. В другой раз я оказался на Сенатской площади во время восстания декабристов. Пуля попала мне прямо в лоб, было очень короткое видение.
— И вы легко из них выходили?
— Не понял вопрос. Я каждый раз будто принудительно пленку смотрел, а потом она заканчивалась, и мне можно было идти по своим делам.
Я рассказал ему, что обычно после попадания в исторические галлюцинации очнуться получается не всегда, только если умеешь поймать момент, когда галлюцинация разрушается или ослабевает, – например, если ветер подул, и волну Луча отнесло подальше, и она рассеялась. Он удивился и сказал, что у него ни разу не было проблем, – может, потому, что постоянно живет в пораженном городе и акклиматизировался? Или потому, что непросыхающий пьяница?
Я рассказал ему, что похожие галлюцинации – и про блокаду, и про теракты, и про другие катастрофы – встречали другие исследователи нашего НИИ.
— Я так и предполагал, – сказал «Николай Второй». – Вы ведь тоже в вашем институте пришли к выводу, что наш Луч появился, чтобы мы бесконечно проживали наши трагедии? Которые случались из-за нас же? Империя уничтожена, но Луч заставляет нас заново проживать эти беды, – которых, наверное, и не было бы, если бы мы думали о людях в первую очередь, а не о территориях или величии?
— Ну, – Юрий задумался. – Мы не знаем по-прежнему ничего ни о Луче, ни о том, почему он появился и откуда берутся галлюцинации, ни, тем более, о его предназначении.
— Но какова теория? – спросил мужчина. – Совок наш уничтожен, а земли все равно настолько прокляты и пропитаны несчастьем, что мы все равно будем раз за раз проживать ужасы, через которые раньше проходили другие?
— Да уж, у вас было время подумать! – сказала внезапно Катя, до этого молчавшая.
— А у вас есть другая теория, милая моя? – сказал мужчина.
— Как теория? – переспросил Кучеров. – Если честно, у нас за эти годы никакой теории толком не появилось. То есть, по-вашему, Луч – это наказание за дела наших предков?
* * *
Вернувшись из поездки в Кировск, Алёша, Миша и Марат обнаружили, что в их комнате прибрано, кровати заправлены, из мини-холодильника пропали заплесневевшие булочки и скисшее молоко, а книги вернулись на полки. В комнате пахло то ли сеном, то ли погребом.
— Суседка убиралась, наверное. – сказал Алёша.
— Как-то диковато, – сказал Миша. – Пойду-ка спрошу, как там наша подруга после дороги.
Он вышел в коридор, Марат подошел к окну, подергал ручку, та не поддалась.
— Жаль, хоть форточку сделали бы!
— Меры безопасности, – сказал Алёша и даже сам почувствовал, что в институте стал правильнее обычного. Но за окном виднелось мухоморное поле, Чаща, поэтому да, меры безопасности.
— Да можно разбить. – сказал Марат. – Как бы твой брат сказал сейчас. Надо в следующий раз суседкам оставить что-нибудь.
— А что?
— Надо подумать.
Вернулся Миша.
— Камилла говорит, что встретила нашу уборщицу. Прикиньте, как было: пришла на наш этаж, открыла все двери, достала колбочки, и так в каждую комнату запустила по домовихе. А сама на табуретке сидела.
