Книга Наша седьмая весна или я стану твоей женой, страница 27 – Ольга ХЕ

Он повернулся — на звук её шагов. И — замер.

Аяме остановилась.

В этом круге — в шестом — она не знала его. Не лично. Он был — фигурой на периферии, именем, которое мелькало в разговорах об армии Асано, лицом в толпе придворных. Для этого Ёширо — этого двадцатидвухлетнего мужчины, который не целовал её на мосту, не обещал море, не уходил на север — она была незнакомкой.

Но он смотрел на неё. Иначе.

Не так, как смотрят на чужую невесту — с вежливым равнодушием или учтивым поздравлением. Он смотрел — с чем-то. Чем-то, чего Аяме не могла назвать и не хотела называть, потому что это было бы — слишком. Как будто он узнавал. Как будто где-то — глубоко, под слоями незнакомства, под этой жизнью, в которой они не встречались — что-то в нём откликалось. На неё.

— Тачибана-сан, — сказал он. Поклон — быстрый, с той лёгкостью, которая у военных людей заменяет изящество. — Поздравляю. С помолвкой.

Голос — ровный. Улыбка — правильная. Но глаза — глаза не отпускали. Задержались на её лице — на секунду, на две, на три — с тем особенным выражением, которое Аяме знала слишком хорошо. Из другой жизни. Из другой весны.

Паланкин качнулся — мягко, плавно — и Аяме поняла: они тронулись.

Она не обернулась. Не раздвинула шторы, чтобы в последний раз посмотреть на дом Тачибана — на облезлые стены, на покосившуюся крышу, на отца, стоящего у ворот. Не позволила себе — потому что знала: если обернётся, если увидит его лицо — гордое, усталое, счастливое и одинокое одновременно — тело предаст. Руки потянутся отодвинуть штору шире, губы скажут «остановите», и весь расчёт, вся стратегия, вся выстроенная по камешку архитектура шестой жизни — рухнет. Из-за одного взгляда назад.

Поэтому — не обернулась.

Сидела прямо, руки на коленях, пальцы переплетены. Слушала: скрип носилок, мерные шаги носильщиков — четверо, в ливреях Минамото, присланные утром с рассветом. Топот копыт — эскорт, шестеро верховых. Для дочери обедневшего дома — невероятная роскошь. Для невесты Минамото — минимальная формальность.

Новый масштаб, подумала Аяме. Привыкай.

Хана ехала позади — в повозке с вещами, и Аяме знала: служанка сейчас сидит на узлах с кимоно и сердито озирается по сторонам, подмечая каждую трещину в мостовой и каждый подозрительный переулок, как будто улицы Кёханы могут напасть на караван. Это — утешало. Постоянство Ханы — утешало.

Дорога через город заняла час. Аяме считала повороты — привычка, вбитая пятью жизнями: знай, куда бежать. Три поворота налево. Один направо. Мост через канал — узкий, горбатый. Потом — шире: главная улица, торговые ряды, запах жареной рыбы и благовоний. Потом — тише: аристократический квартал, деревья вдоль дороги, белые стены за ними — выше человеческого роста, увенчанные черепицей.

И наконец — остановка. Носильщики замерли — синхронно, как единый организм. Паланкин опустился. Голос снаружи — мужской, молодой, официальный:

— Тачибана-сама. Мы прибыли.

Ворота дома Минамото были — как он сам.

Массивные. Тёмные. Без украшений, без резьбы, без тех декоративных излишеств, которыми другие дома обозначали своё богатство. Просто дерево — старое, потемневшее от времени, отполированное ладонями поколений. Просто железные петли — кованые, грубые, надёжные. Просто — сила. Не показная. Не демонстративная. Та, которая не нуждается в объявлении, потому что очевидна.