Книга Наша седьмая весна или я стану твоей женой, страница 24 – Ольга ХЕ

Потом — его голос. Севший, хриплый:

— Аяме. Подойди.

Она подошла. Встала в дверях — в утреннем кимоно, с распущенными волосами, с лицом, которое заставила быть спокойным, хотя сердце уже — уже — стучало быстрее, чем следовало. Потому что она знала. Ждала. Считала дни после ответной записки, после книги, после реки — и понимала: скоро. Если её расчёт верен, если она правильно прочитала его — скоро.

— Что это, отец?

Тачибана Кэндзи стоял посреди комнаты — свиток в руке, лицо серое, как зимнее небо. Но не от горя. От — невозможности. От того потрясения, которое приходит, когда мир делает то, чего ты не просил, не ждал, не заслуживал — и не знаешь, благодарить или бояться.

— Минамото Кацуро, — сказал отец. Медленно. Выговаривая каждый слог, как будто проверяя — звучит ли это вслух так же безумно, как выглядит на бумаге. — Минамото Кацуро просит аудиенцию. Сегодня. В час змеи. По личному вопросу.

Пауза. Он посмотрел на дочь — и в его глазах Аяме увидела то, что видела в каждом круге, когда что-то шло не по привычному сценарию: растерянность. Страх. Надежду — крошечную, задавленную, но живую.

— Личный вопрос, — повторил он. — Аяме. Ты... ты знала?

Она позволила себе — паузу. Вздох. Взгляд в сторону — к окну, за которым февральский рассвет окрашивал небо в бледное золото. Потом — повернулась к отцу и сказала то, что было правдой наполовину:

— Мы говорили. Несколько раз. Я не была уверена, что это... станет чем-то большим.

Отец смотрел на неё. Долго. Глубоко. С тем выражением, которое говорило: я знаю, что ты не говоришь всего, но я слишком устал и слишком напуган, чтобы спрашивать.

— Час змеи, — сказал он наконец. Сглотнул. Расправил свиток — руки чуть дрожали. — Нужно... комнату. Чай. Нужен приличный чай, Аяме. У нас есть приличный чай?

Она улыбнулась — мягко, с нежностью, которая была настоящей.

— Я позабочусь, отец.

Час змеи. Середина утра. Солнце — зимнее, бледное, без тепла — падало косыми полосами через раздвинутые сёдзи, рисуя на татами прямоугольники света. Комната — парадная, единственная в доме Тачибана, которая ещё сохраняла иллюзию достоинства: чистые маты, свиток на стене — старинная каллиграфия, фамильная — и ваза с одинокой веткой сливы. Простота, которая при определённом освещении могла сойти за изящество.

Аяме позаботилась обо всём: чай — хороший, последняя коробка из запасов, которые они берегли для особых случаев. Чашки — фамильный фарфор, тонкий, с едва заметным узором листьев. Подушки — свежие, без заплат. Всё, что можно было сделать с тем, что имелось, — она сделала. Потому что это — имело значение. Не для неё — для отца. Для его прямой спины и высоко поднятого подбородка. Для его права принимать гостя как равный, а не как проситель.

Отец сидел — у стены, напротив входа. Парадное кимоно — тёмно-зелёное, с гербом Тачибана на спине и рукавах. Волосы — убраны. Лицо — собранное, спокойное. Он выглядел как глава дома. Не как усталый, больной, разорённый человек — как лорд. Аяме была благодарна ему за это — за усилие, за гордость, которая держала его прямым даже сейчас.

Она сидела чуть позади и левее — на своём месте, которое этикет определял для незамужней дочери в присутствии гостя. Руки — на коленях. Глаза — опущены. Дыхание — ровное. Снаружи — безупречная тишина. Внутри — шторм.