Книга Тринадцатый. Мой любимый номер, страница 91 – Верона Виера

Хочу повернуться, чтобы извиниться, но чья-то мясистая рука закрывает мне рот, а другая рывком прижимает к себе и волочит к гаражам, в просвет, в узкую щель между ними. Рюкзак сползает с плеча и я, не успев ухватить, чувствую, как он падает на землю.

Пытаюсь кричать, но голос у лица шипит на меня «заткнись». А я не слушаю, потому что мне кажется, что вдалеке, сквозь лысые ветки кустарников, я вижу фигуры Макса и Иванова. Или я просто хочу их увидеть.

Узкий проход не дает мне развернуться и этот кто-то вжимает меня щекой в шершавую бетонную стену. Краем глаза вижу, что он не один, и две фигуры у выхода бросают тени.

— Ты снял? – знакомый голос за спиной спрашивает кого-то из них.

— Снял, давай быстрее, кажется кто-то идёт.

Его «кто-то идёт» придает мне немного смелости и я открываю рот, чтобы крикнуть, но рука, схватив за капюшон, резко дергает на себя, а потом также резко, но больно впечатывает мою голову в стену.

Внезапный шелчок у лица демонстрирует в руке узкое и небольшое лезвие ножа.

— Удачно я заглянул, да? И ты без охраны и я очень злой. Сейчас немного порисуем и досвидос.

— Ржавый, заканчивай и валим! – кричит один тех кто на страже.

Холодное лезвие, надавливая, касается моей щеки и я сильно жмурюсь, стараясь не дышать, готовлюсь к боли.

— Ржавый, сука, уйди от неё! – голос Макса или мне показалось, потому что он настолько яростный и страшный.

А после глухой звук, и холод отступает от щеки. Чувствую, как у ног, проползая мимо, меня касается огромная змея. В ужасе от своих ощущений, я открываю глаза – это Макс оттаскивает от меня за ноги конопатого, в его руке нож и я по инерции наступаю на неё с такой силой, что конопатый вскрикивает, а Макс рывком выдергивает его наружу. Нож остаётся лежать и я пинаю его в листву.

— Отвали тварь, – конопатый отбивается ногой от Макса, а Иванов за его спиной от тех двоих.

Пячусь назад, в глубь этой щели. Чем дальше я ступаю, тем становится теснее. Забиваюсь в угол и мне приходится сесть, спрятаться в темноте. Духота и застоявшийся запах мочи вперемешку с сырой гниющей листвой вызывает тошноту, и нечем дышать.

А там, на свету – только тени и крики, голоса которых я не могу различить.

И что я скажу маме?

Лежачего не бьют.

Да, не бьют, если это не Ржавый. Выдёргиваю его из щели и тащу несколько метров – подальше от Жени. Перевернув на живот, я заламываю ему руку, скручиваю еë так, чтобы он не смог пошевелиться и сверху придавливаю коленом. Другим упираюсь в позвоночник, а руками давлю на голову. Его щека мокнет в подтаявшей на осеннем солнце слякоти, но этот гад лыбится. Хотя – это скорее оскал, чем добродушная улыбка.

— Э, куда…? – слышу смех Иванова, после того, как он пинает под зад убегающего подельника Ржавого. Другой слинял почти сразу. – А как же последний танец?

— Что, бросили тебя твои дружки?

Скалюсь в конопатую морду, но тот лишь хрипит и довольно улыбается. Заряжаю ему в челюсть, стираю наглую ухмылку. Закашлявшись, он сплёвывает кровь и, двигая челюстью, водит языком по дëснам.

— Ты, кажется, мне зуб выбил, придурок… – простонав, он морщится, косится на меня.

— Я тебе башку снесу, если на ней будет хоть одна царапинка, – сильнее давлю на него коленями. – Лëх, проверь, как там Женька, а лучше выведи еë из этого дерьма.