Книга Тринадцатый. Мой любимый номер, страница 46 – Верона Виера

Женькины родители здороваются кивком.

— Анна – моя супруга, и дочь Женя.

Развернувшись к ним в три четверти, отец Морошки представляет свою семью. Со сдержанной улыбкой на лице он помогает женé раздеться, раздевается сам и вешает вещи на свободный крючок.

Женька пялится на меня, будто видит впервые. Застыв на месте, она скользит по мне взглядом, задерживается на волосах, а потом спускается к галстуку. Её пухленькие губы, смазанные бледно-розовым блеском, в оттенках которых я не разбираюсь, сопротивляются улыбке. А я с идиотской смущённой, залипаю на голубые глаза. Они накрашены ярче, чем обычно. Чёрные пушистые ресницы, растушеванные коричневые линии у самой их кромки и на веках еле уловимый серебристый блеск –– всë это делает еë глаза огромными, гипнотически манящими, я бы сказал кошачьими. А при искусственном свете коридора, кажется, они искрят, будто в голубом небе играют солнечные блики.

Охренительно красивые глаза.

— Алексей, – отец хлопает меня по плечу и подталкивает к Женьке. – Помоги девочке раздеться.

Девочке…

Не решаюсь сделать и шага, поглядываю на Жениных родителей. Её отец недоверчиво косится на меня.

— Проходите, – улыбается мама и включает для них в ванной свет. – Здесь можно вымыть руки.

Фух. Спасибо, мам, что увела.

Родители Морошки идут с моими в сторону зала, где в дверях давят лыбу Прокофьевы. Смех, приветствия, рукопожатия, но я уже не слежу за ними и переключаюсь на Женю.

— Позвольте ваше пальто, мадемуазель, – дуркую на французский манер.

Она театрально хлопает ресницами. Не Женька, а Жозефина. Встаю за спиной, ожидая, когда мамзель расстёгнется.

Завитые в крупные блестящие пружинки, еë волосы мягкими волнами лежат на плечах. От Жени пахнет чём-то сладким. Вдыхаю, не могу разобрать: жжëным сахаром, а может, карамелью, посыпанной корицей. Аппетитно до урчания в животе. Приходится немного отступить, чтобы не сойти с ума от аромата.

С обеда ничего не ел.

Стараюсь вдыхать неслышно.

— Неожиданно, Иванов, – Женя распахивает пальто, а я стягиваю с еë угловатых плеч, помогаю снять. – Родители тебя клонировали, и себе оставили твою лучшую версию?

— Других версий нет. Я единственный в своем роде, – улыбаюсь, всё равно она не видит. – Единственный и неповторимый, – без лишней скромности сообщаю чуть громче шепота и перекидываю пальто через руку.

Морошка разворачивается и улыбается мягко, по-кошачьи лениво.

Уж лучше бы она оставалась в пальто или пришла в парандже. Она не в джинсах, как обычно, а в облегающем чёрном платье чуть выше колен, и капроновые чёрные колготки на стройных ногах нокаутируют без единого удара.

Разувшись, Женя, как кошка, плавно передвигается в сторону ванной, а я не слышно выдыхаю, пока она меня не видит.

Вот это я влип… . Она пантера на охоте – осторожная и хищная, а я жалкий кролик, мальчик-зайчик в галстуке.

Вау.

* * *

Отцовские байки про службу в армии веселят не хуже скетчей камеди-клаба. Даже отцу Морошки до меня нет никакого интереса. Он громко и искренне смеётся, что, кажется, давно ждал момента, когда сможет вот так в непринуждённой обстановке вынуть кол из задницы и просто расслабиться.

Только Кир с силу возраста не догоняет, что к чему и нелепо гогочет за компанию.

Женька сидит напротив меня и когда ловлю еë взгляд, она свой не отводит, типа не стесняется – смотрит на меня внимательно и с неподдельным интересом. Ест при этом аккуратно, прям леди из высшего общества. Я же, иногда тушуюсь и, то и дело, роняю изо рта крошки чего-нибудь: хлеба, сыра или колбасы.