Книга Тринадцатый. Мой любимый номер, страница 111 – Верона Виера

Можно было бы просто ему втащить, чтобы привести в чувства, что раньше я так бы и сделал, но при последних обстоятельствах – совсем не в тему. Да и место не то.

В предбаннике, разделяющем мужской и женский туалет пусто. В женский мы не заглядываем из этических соображений, но если дверь в него приоткрыта и смеха чаек не слышно, значит, теоретически там никого. А в мужской заходить пока не стóит – у кого-то сегодня несварение. В большую перемену все обычно тусят в столовой или дымят втихаря на улице, а те, кто помладше – носятся по коридорам.

Решаем с Ивановым остаться на границе двух миров, где более менее тихо и не воняет.

Начинаю разговор без лишнего нагнетания:

— У тебя проблемы? Ты чего к Женьке цепляешься?

— Вообще никаких проблем! Только одна нестыковка… Ты в её глазах теперь рыцарь, а я дерьмо собачье.

Он цепляет меня взглядом и не отводит.

— Вот не надо сейчас изображать обманутого мужа, или влюблённую жертву. Ты обычный игрок.

— Думай, как хочешь.

— Женька теперь со мной, ясно? И если ты забыл о споре, о нашем уговоре, который сам же предположил, напомню – проигравший уходит во френдзону, либо вообще. Учись проигрывать достойно, а не вымещать свою поражение на моей девушке.

— Твоей? А где официальное подтверждение?

— Какое тебе нужно подтверждение? Что мы утром сегодня целовались?

— Прям целовались?

Он будто не верит.

— Прям по-настоящему, прикинь, что в школу чуть не опоздали! Можешь спросить у Алика про блеск на моих губах, с которым я нечаянно припëрся.

Сглатываю, вспоминая и держу до конца его взгляд. Он начинает искрить. И я тоже. Морально готовлюсь блокировать возможный удар.

А так всё прекрасно начиналось!

— Ну давай, ударь, раз по другому не умеешь проигрывать.

Иванов дышит, как разъярённый бык, что его лицо наливается кровью и дёргается кадык.

Быстро гляжу на кулаки – они сжаты. И он бы ударил, зуб даю, не меня, так стену, потому что я сделал бы то же самое, чтобы выплеснуть гнев. Но внезапно из женского выходит Ленка Алфëрова и словно сдувает перекаченную грелку, то есть Иванова.

Глянув на нас каким-то скептическим взглядом, она, с телефоном в руках, выходит в шумный коридор.

Иванов, наконец, выдыхает, глядя мне в глаза, но остатки ярости шатают его тело. Он мечется на месте, и снова выдыхает, но уже в потолок.

— Чего ты так нервничаешь, как будто влюбился по самые помидоры? – Меня самого уже начинает штормить от этой мелодрамы.

Он не отвечает, только снова с вызовом смотрит в глаза.

Я тоже.

— Короче, Иванов, если у тебя ещё есть желание дружить со мной дальше, и как раньше, то просто прими этот факт, что с Женькой у нас будет всë серьёзно. Прям со всеми вытекающими, потому что я реально её люблю. Понял? Прими. И успокойся.

Звонок на урок, и сразу вывалившийся из мужского вспотевший чувак, заставляют нас завершить разговор на этой ноте и временно заткнуть носы. А потом и вовсе сбежать в коридор, потому что стоять и нюхать оказалось невыносимо больше, чем выдерживать взгляды друг друга.

— Я подумаю над твоим предложением, – подходя к двери в свой кабинет, бросает мне Иванов. – И с тебя бургер, Барсук, я не поел.

— Обойдешься.

Я тоже остался голодным. Усмехнувшись, мы почти синхронно открываем двери в свои классы.

* * *

После уроков мы закинули рюкзаки по домам и, встретившись у входа, всей оравой забурились в боулинг-центр. Иванов вроде успокоился, не делает выпады в сторону Женьки и, как всегда, как раньше, рисуется перед ней. Иногда приходится встрять между ними – обнять Женю и тем самым обозначить, напомнить Иванову, что его подкаты на неë не имеют прежней силы. Хотя, до конца я не уверен в еë чувствах ко мне, и поэтому не уверен в себе настолько, что приходится глушить ревность и подкатывающую сонливость третьей чашкой крепкого кофе. Реально боюсь пропустить страйк Иванова в сторону Жени.