Книга Хрупкое счастье понедельника, страница 41 – Дэни Аткинс

Швырнув пальто в сторону перил и сбросив туфли в коридоре, я прошла на кухню. Этот акт неповиновения доставил мне необычное удовольствие. Том был помешан на порядке, и моя привычка оставлять за собой след из вещей по всему дому сводила его с ума.

Чайник закипал невероятно долго, но наконец я села к кухонному столу и подтянула к себе стопку почты, улыбаясь в предвкушении. Мне не верилось, что я получаю такое удовольствие от этого маленького ритуала: немного потянуть время и не кинуться читать открытку сразу же. На лицевой стороне притягивала взгляд яркая лазурь – знаменитые купола церкви на острове Санторини и небо одного с ними цвета. Наверное, она выбирала эту открытку целую вечность, как и всегда. Пожалуй, я никогда не видела, чтобы кто-нибудь выбирал сувениры дольше, чем моя мама.

Я перечитала письмо дважды, улыбаясь все шире тому радостному волнению и восторгу, которые, словно сияющая поверхность океана, излучала открытка. Мама отлично проводила время. На лайнере у нее появились друзья, и путешествие в одиночку, казалось, вовсе ее не тяготило. С каждой открыткой, а их за последние несколько недель было множество, я поздравляла себя с тем, что удалось убедить ее отправиться в долгое путешествие. Она несколько месяцев ухаживала за мной, пока я восстанавливалась после операции, и явно заслужила этот отпуск.

Я стала перебирать остальную почту, не желая портить себе настроение чтением любых посланий в конвертах из небеленой бумаги. Потом я не раз думала, что бы случилось, если бы я выкинула всю прочую почту в мусор, не просмотрев ее. Было бы легко отправить ее в ведро, не заметив подписанный от руки белый конверт, каким-то образом оказавшийся в сложенной рекламной листовке водопроводной компании. Он выпал на стол надписью вверх, и я сразу узнала размашистые буквы. Интересно, в жизни он такой же решительный, как показывает его почерк?

Писем от Алекса я уже начинала ждать, пожалуй, с излишним энтузиазмом. При получении очередного послания сердце всякий раз начинало трепетать, словно узнавая его руку. Эта мысль меня слегка беспокоила, и я изо всех сил старалась об этом не думать. Его письма всегда были сердечными и легкими – чистое удовольствие на дорогой писчей бумаге. Он писал в непринужденном, почти разговорном стиле и неизменно начинал каждое письмо с вопроса о моем здоровье, показывая, что для него вопрос «как дела?» – не пустой звук.

Иногда я задумывалась, не переходим ли мы здесь черту. Как легко может вежливая заинтересованность превратиться в осуждение, если ему покажется, что я недостаточно хорошо забочусь о сердце его покойной жены? Я отгоняла это чувство, потому что не хотела думать плохо об этом человеке… или о его сыне. Я очень расстроилась, узнав, что мой донор была матерью, и расплакалась, когда Алекс впервые рассказал, с каким трудом его маленький сын учится жить без матери. Я написала, наверное, с десяток черновиков ответа на то письмо, но в конце концов так и не нашлась, что сказать маленькому ребенку, оплакивающему потерю одного из родителей. Коннор был того же возраста, что и дети в моем классе, и я каждый день видела, что матери были для них солнцем, вокруг которого они обращались. Это было понятно по тому, как они бежали к матерям в конце каждого учебного дня и как они ожидали материнских объятий. Мое сердце – сердце Лизы – болело при мысли о том, что ее малыш больше никогда не испытает этого момента.