Книга Благотворительница, страница 102 – Наталья Шнейдер

Мальчики зашмыгали носами, пытаясь не заржать. Один не выдержал, фыркнул, тут же натянул одеяло до носа и уставился в потолок с видом мученика.

Доктор начал осматриваться так же внимательно, как и в девичьей палате.

Здесь тоже пахло хлоркой и тоже было прохладно. На этот раз Григорий Иванович не стал делать замечаний. Только прошел к ближайшей кровати.

Найти общий язык с мальчиками ему оказалось проще. Они не стеснялись, хоть и откровенно боялись доктора, но как большого начальника, который может выписать порку, микстуру или оба несчастья сразу. И пощупать животы они позволяли.

Вопросы и ответы повторялись. Живот болел, рвало третьего дня, вчера полегчало, сегодня хочется есть, а лежать надоело до смерти.

Я очень старательно молчала. Слушала, как он расспрашивает, не упуская ни малейшей детали. Как движутся его руки, ощупывая животы. И внутри скручивалось что-то вроде обиды. Он был хорошим врачом — внимательным, терпеливым, умеющим говорить с ребенком так, чтобы тот перестал дрожать. От этого становилось только хуже. Глупого, жестокого или равнодушного можно было бы ненавидеть без оговорок. С Григорием Ивановичем нельзя было позволить себе такой роскоши.

Наконец мы дошли до Николки. Он сидел на кровати, поджав под себя ноги, и вертел головой, наблюдая за доктором с таким неуемным любопытством, будто ему показывали редкого зверя в зоопарке.

На вид — просто бледный мальчишка после болезни: щеки впали, губы шелушатся, глаза слишком большие. Но сейчас он сам сидел, нормально дышал и мог сам поесть.

Живой.

У меня на мгновение перехватило горло.

— Как зовут? — спросил Григорий Иванович.

— Николка, ваша милость, — ответил за мальчишку Лука.

— Сколько лет?

— Четыре, к осени пять будет, коли Бог даст.

Григорий Иванович присел на табуретку.

— Здравствуй, Николай.

— Здрасте, барин, — серьезно ответил Николка.

— Живот болит?

— Не-а.

— Голова кружится?

Николка подумал.

— Когда быстро встаю.

— А ты быстро не вставай, — буркнул Лука. — Сказано было: лежи и выздоравливай.

Николка немедленно сделал вид, что это замечание к нему не относится.

Григорий Иванович взял его руку. Пальцы у Николки были теплые, но слишком тонкие, запястье — как веточка. Доктор нащупал пульс, потом начал осматривать мальчика. Лицо его едва заметно изменилось, глаза стали внимательнее.

— Пульс частит, — сказал он. — Совсем нехорош был?

— Нехорош, ваше высокоблагородие, — сказал Лука Семенович прежде чем я успела открыть рот. — Совсем нехорош. Сам уж и пить не просил, бедолага. Матушка губернаторша над ним как над собственным ребенком сидела.

У меня дернулось веко. Мгновение, во время которого разум решил вспомнить другую палату, трещину в потолке и пустоту внутри. А может, это новое тело припомнило горячку и ребенка, которого я не успела узнать.

Григорий Иванович поднял на меня глаза, и в его взгляде мелькнули понимание и вина. И от этого стало еще паршивее. Доктор отвел взгляд первым.

— По капле? — спросил он уже у Луки.

— По капле, батюшка. Матушка Анна Викторовна сама не торопилась и нам не велела. Даст — подождет. Даст — опять подождет. А как глотать переставал, будила. Я думал, не выйдет. А она сидела, не отходила.

— Рвало после этого?

— Бывало, да меньше. Когда из кружки давали, сразу обратно шло. А с ложечки лучше.