Книга Чудно узорочье твое, страница 124 – Татьяна Луковская

Ведро с глухим плюхом упало в колодец, зачерпнуло воды, Зорька заработала воротом, поднимая ношу, перелила водицу в кадку и понесла через соборную площадь к Георгию. Это был уже привычный ритуал. Каждый вечер, при последних лучах заката, она приходила отмывать каменные стены. И пусть от усталости дневной суеты ломило поясницу и, казалось, тянуло каждую жилку, Зорька все равно упрямо шла к храму. Иногда ей помогали люди — вставали рядом с мокрой ветошью в руках, сбивали леса, чтобы можно было забраться повыше, а иной раз, как сегодня, она приходила одна. Так даже лучше, можно побыть наедине с собой и тишиной теплого вечера.

«Вот отмою Георгия и уйду в монастырь», — обмолвилась Зорька Неждане. «В какой монастырь ты пойдешь? Все погорело. Нет их больше, монастырей тех». «Сегодня нет, а завтра возродятся». «Давай лучше мы тебе мужа найдем. Гиршу моего попрошу, он присмотрит. Нешто из-за лица переживаешь? Ну, и пусть рубец остался, затянется, уж и не так алеет, зато ты работящая, заботливая. Набегут женихи, еще и выбирать станем…» Нежка что-то говорила и говорила, Зорька лишь улыбалась, решение уже принято, чай, и она может быть упертой.

Нежка слыла теперь удатной[1] бабой, виданное ли дело — и деток сберегла, и муж с окаянной Сити вместе с князем воротился. Брат его старший убит, тело где-то средь северных лесов лежит. Князь новгородский Ярослав обещался честь по чести павших схоронить, да выполнит ли обещание? А вот среднего Григория Бог сберег, теперь при князе ходит. Ближние княжьи кмети — кто под Коломной сгинул, кто в последнем бою полег, меньшие отроки их место заняли. И пускай княжий терем, больше похожий на посадскую избу, и на два венца не поднялся от земли, а люди Святослава, как и сам князь, ютились в шатрах да землянках, все ж хотелось верить в лучшее. И от того Нежка и Зорьке желала бабьей доли при добром муже. Да и Гирша всячески угождал снохе, называя сестрою, благодарным умел быть — и за погребение Кирши не в общей скуделице, а на погосте в родовом углу, и за спасение в лесу семьи, Нежка ему нашептала, как боролась Зорька за Любавушку.

Словом, все ничего, живи среди добрых к тебе людей, а только перегорело внутри, одно пепелище осталось, пусто да тоскливо, хоть вой, и лишь у каменной стены становилось легче. Вот так дотронешься рукой, камень за день солнцем напитался, теплый, ласковый, сквозь ладони радость бытия возвращает, а птахи резные да китоврасы, да сирены дивные — сказы свои бают, шепчут — работай и унывать не смей, нешто можно среди такого чуда дивного унывать?

Зорька приторочила ветошь к поясу, поддела подол, чтобы ловчее карабкаться по лесам наверх, перехватила рукоять кадки и замерла у деревянной ступени. Под лесами прямо на траве, прислонившись спиной к своему храму сидел князь Святослав. Один, погруженный в себя. Зорька растерялась, что дальше, поклониться и карабкаться наверх или тихо отойти, чтоб не мешаться?

— Дай тряпицу, — поднялся князь. — Тоже хочу потрудиться.

Зорька омочила ветошь в кадке и протянула Святославу. Он забрал и тряпку, и кадку, влез на леса и принялся тереть цветочный узор. Зорька следила за его размашистыми неуклюжими движениями.

— А я тебя помню. Ты Немко Булгарину еду носила, верно? — бросил он ей. — Скучаешь?