Книга Чудно узорочье твое, страница 121 – Татьяна Луковская

— Река разольется, не выберетесь! — предупредил он соседку.

— Нас подождите! — отозвалась Зорька, и они с Нежкой кинулась спешно собираться.

Вытащили из избушки сани, приторочили мешок, где среди кусков льда лежали остатки коровы. Нежка посадила девчонок на вытертую потерявшую былую добротность меховую подстилку, Михалко закинул рядом оставшиеся пожитки. Можно ехать.

Корову они закололи давно. Она, кормилица, пала не напрасно, позволив выжить отчаявшимся людям. Любава захворала, совсем ослабла, горела свечечкой да беспомощно сверкала синью больших очей. Нежка сама осунулась, поникла, предчувствуя неотвратимое горе.

— Кормить, кормить досыта надобно, — не сдавалась Зорька, заливая по ложечке больной наваристую мясную похлебку, а еще отвар из еловых иголок, чтоб зубы не расшатались. Кору с молоденьких веточек заставляла грызть все семейство, малиновый стебель кипятком обдавала, так ее когда-то учил отец, вот и пригодилась наука.

И девчушка выжила, пошла на поправку, со щек пропал болезненный румянец. Костер горел день и ночь, чтобы коварный холод снова не навалился на слабенькую грудь. Увидит кто из чужаков дым, так что ж, здесь уж выбирать не приходилось.

То все прошло, теперь приютивший беглецов лес остался позади, обоз пробирался к восходу, домой… А что там, дома? Тревога усиливалась с каждым шагом. Надо готовиться к худшему. Выжил ли Кирша? Могло же произойти чудо? А вдруг последние защитники прорвались сквозь закатные ворота и так же ушли к лесу. Малая надежда, а все же. Жив ли? Сердце молчало.

Солнце съедало снег, толкать полозья становилось все труднее, грязь налипала, приходилось всякий раз оттирать ее мочалом из сухой травы. Прав старик-сосед, засиделись, давно надо было выезжать.

Град они увидели издали. Бабы завыли, выпуская наружу скопившиеся страх и отчаянье. Юрьева больше не было. Остатки обуглившейся городни, а за ней ничего, чернота вместо изб, только на холме бывшего детинца кособочилось единое прясло крома да возвышался посеревший Георгий без купола.

— Вернулись, — перекрестился старик.

— Есть ли там кто живой? — беспокойно оглянулась на Зорьку Нежка.

— Мы живые.

Ноги сразу повели к посаду, туда, где когда-то была счастлива. Все теперь казалось другим, словно в дурном сне — пепел и смерть. Чувства притупились, очи стали равнодушными, мертвые не пугали, они уж в раю, а плоть уйдет в землю, прорастет новой травой.

Где же двор? Который? Зорька долго блуждала, не узнавая улиц. Сделала круг, поворотила к торгу, снова вернулась. Да вот же она, родимая калика! Надо же, только она и уцелела. Зорька ее отворила и вошла, хотя можно было просто обойти. Ни дома с крепким крыльцом, ни подклетей, ничего больше не было. Хозяйка долго стояла, глядя на свое сгоревшее имение, потом ноги подкосились, она упала на колени и начала судорожно рыдать, первый раз за столько дней и ночей. Держалась, думала, что очерствела, ничто уж не сможет тронуть, все уж повидала, а тут прорвало, и не остановить. Где Осьма? Где дед Фрол? Может, здесь, под обугленными руинами. Она разберет, она их поищет. Надобно погрести тела, как положено.

— Тетенька Зоряна, еле нашел тебя по следу. Пойдем, мамка зовет, — робко позвал от калитки Михалко. — Наши в детинце теперь живут, там землянки роют.