Книга Леди северного сияния, страница 2 – Людмила Вовченко

Если женщина хотела понять, любит ли её жених, достаточно было отправить его за прокладками и курицей по акции. Если пожилая мать хотела проверить, вырос ли сын, надо было поставить его перед выбором между её любимым творогом и просьбой жены купить смесь ребёнку. Лада видела всё. И давно сделала вывод: цивилизация держится не на парламентах, законах и громких речах, а на тех, кто вовремя заказывает хлеб, проверяет срок годности молока и не даёт людям передраться из-за последней упаковки сахара. — Лада Сергеевна! — позвал охранник Гена от входа. — Там опять дед с рыбой! Лада закрыла глаза. — Господи, только не сегодня. — Сегодня, — мрачно подтвердил Гена. Дед с рыбой был не дед, а явление природы. Невысокий, жилистый, в старой шапке и с вечным запахом моря, он появлялся в магазине примерно раз в неделю и пытался доказать, что замороженная скумбрия «неправильно лежит», селёдка «не так солится», а молодёжь «вообще не понимает, что такое нормальная рыба». Последнее он говорил с таким трагизмом, будто речь шла о падении империи. Лада пошла к рыбному отделу. Дед уже стоял у витрины, опершись руками о тележку, и смотрел на филе трески как прокурор на рецидивиста. — Ну? — спросила Лада. — Это что? — Треска. — Я вижу, что не оленина. — Тогда мы уже на полпути к взаимопониманию. Дед ткнул пальцем в упаковку. — Сухая будет. — Не будет, если не жарить её до состояния подошвы. — А ты откуда знаешь? — Бабушка научила. Дед прищурился. — Какая бабушка? — Моя. У неё рыба даже после заморозки была как свежая. Главное — не издеваться над продуктом. Дед задумался. Это было уже почти признание. — А солить умеешь? — Умею. — Коптить? — Умею. — Врёшь. — Дед, я работаю в магазине, а не в предвыборном штабе. Мне врать без необходимости неинтересно. Он хмыкнул. — А мясо вялить? Лада усмехнулась. — Если правильно посолить, выдержать, потом сушить на холодном воздухе без сырости, да ещё дымом слегка пройтись — можно и ногу сохранить. Только не в квартире, конечно, а то соседи вынесут тебя раньше мяса. Дед впервые за всё время улыбнулся. Криво, но по-настоящему. — Твоя бабка знала дело. — Моя бабка знала всё. Особенно как заставить внучку летом чистить ведро смородины под разговоры о том, что зимой спасибо скажешь. — Сказала? Лада посмотрела на витрину, на белые куски рыбы под прозрачной плёнкой, и в памяти вдруг всплыл совсем другой холод. Не магазинный. Настоящий. Дачная кухня. Старая эмалированная миска. Руки бабушки — тонкие, жилистые, пахнущие укропом, дымом, тестом и мылом. На столе банки, крышки, полотенце в мелких петухах. За окном августовский вечер, комары бьются в сетку, дед ворчит во дворе возле коптильни, а бабушка говорит: «Запоминай, Ладушка. В жизни лишних умений нет. Сегодня ты смеёшься, а завтра пригодится». Лада тогда смеялась. Конечно, смеялась. Ей было шестнадцать. В шестнадцать кажется, что банки с огурцами — это прошлый век, бабушкины советы — шум на заднем фоне, а жизнь впереди будет большой, яркой и уж точно без необходимости знать, сколько соли класть на килограмм капусты. Потом жизнь выросла. Яркость оказалась спорной.

А бабушкины советы внезапно стали единственным, что в трудные годы помогало не сойти с ума. — Сказала, — ответила Лада наконец. — Много раз. Дед кивнул, взял две упаковки трески и покатил тележку дальше, будто между ними только что состоялся важный договор. Лада вернулась к работе. День тянулся, как жвачка на подошве. На улице темнело рано; зимой город после трёх часов дня начинал выглядеть так, будто солнце уехало в отпуск и оставило вместо себя тусклую серую тряпку. Через большие окна у касс было видно, как машины ползут по снежной каше, как люди кутаются в шарфы, как ветер бросает снег под фонари и кружит его белой пылью. В магазине пахло хлебом, мокрой одеждой, кофе из автомата, апельсинами и усталостью. Лада любила запах хлебного отдела. Это была её слабость. Горячий хлеб мог примирить её почти с чем угодно: с хамством покупателей, с идиотскими распоряжениями начальства, с вечным «а почему у вас так дорого?», будто она лично по ночам накручивала цены, сидя на мешке сахара в короне. В подсобке зазвонил телефон. — Лада Сергеевна! — крикнула Рита. — Заведующая! — Конечно, — сказала Лада. — Кто же ещё может украсить вечер. Она прошла в маленький кабинет, где стоял старый компьютер, пахло пылью, бумагой и растворимым кофе, а на стене висел мотивационный плакат: «Команда — это сила!» Кто повесил плакат, никто не знал. Силы он не прибавлял. — Да, Марина Павловна, — сказала Лада в трубку. — Воронец, у нас завтра проверка. Лада посмотрела на потолок. — У нас каждый вторник или проверка, или предвестие апокалипсиса. Иногда совпадает. — Не язви. — Я экономлю время. Если молчать, придётся плакать. — Нужно сегодня после закрытия пройти склад, списания, морозилку и витрины. И ещё отчёт по просрочке. — Сегодня? — А когда? Лада посмотрела на часы. До конца смены оставалось два часа, коленка ныла, спина напоминала о себе так выразительно, будто писала завещание. — Конечно, — сказала она ровно. — Почему бы не сегодня. Ночь длинная, жизнь короткая. — Вот именно, не драматизируй. И проверь камеры по вчерашнему сыру. Там опять недостача. — Сыр дорогой? — Очень. — Значит, искать надо не голодного студента, а кого-то с претензией на вкус. — Воронец! — Проверю. Она положила трубку. Постояла секунду. Потом тихо сказала — Команда — это сила. Особенно когда команда ушла домой, а сила осталась на складе одна. Телефон в кармане завибрировал. Сообщение от племянницы. «Тётя Лада, ты завтра придёшь? Мама сказала, у тебя выходной. Я пирог хочу тот, с яблоками и корицей». Лада улыбнулась. Племяннице было семнадцать, и она жила в том возрасте, когда мир одновременно ужасен, прекрасен и категорически не понимает её тонкую душу. При этом пирог с яблоками и корицей тонкая душа понимала отлично. Лада набрала: «Если меня сегодня не добьёт инвентаризация, приду. Пирог будет. Но яблоки чистишь ты». Ответ пришёл почти сразу: «Шантаж». Лада написала: «Воспитательный процесс». Племянница прислала смеющийся смайлик и сердечко. Лада убрала телефон. Семьи у неё своей не было.