Книга Загадочное происшествие в Мидлшире, страница 76 – Дарья Эпштейн

Анжела уехала. В пятнадцать русых и кудрявых лет она сбежала из дома и оказалась в театре. Они были невероятные. Их тела двигались так, что зрители забывали, что на сцене люди, их головы сверкали гладко выбритой кожей, в их глазах были миры и вселенные, о которых Анжела даже боялась мечтать. На целый час она забыла, кто она и как и почему оказалась здесь. После представления Анжела направилась прямо за кулисы. Она вошла в гримерную к тому, кто позже станет ее учителем, и произнесла одну-единственную фразу:

— Я хочу танцевать, как вы.

Он молчал, и тогда она взяла с его стола ножницы и отрезала свои кудри так коротко, как только могла. И посмотрела на него своими гипнотическими глазами.

Тогда ей показалось, что он увидел в них все, что она хотела и не могла сказать, и все, в чем она нуждалась. Только спустя годы он признался, как ему было страшно в тот момент. Перед ним стоял отчаявшийся ребенок, потерявший руль и весла, и жизнь несла его неведомо куда. Этому ребенку нужен был капитан, и как же легко тогда было им стать! Вот только был ли он тем капитаном, который был ей нужен? Гримерка и ножницы в ее руках не оставили ему выбора. Анжела вошла в его жизнь.

Она очень быстро поняла, что театр был не просто труппой. Кто-то мог бы назвать их сектой, но у них не было религиозного учения. Они много читали, в основном то, что говорил учитель, и это были хорошие книги. Они спорили о философии, во время гастролей обязательно посещали музеи и изучали мировую живопись. Им не запрещалось общаться с другими людьми, но как-то само собой получалось, что вне своего кружка им часто становилось скучно.

Конечно, они танцевали. Танец был их плачем, их песней, их историей и их любовью. Они танцевали из самой своей глубины, выпуская все, что создало их такими, какие они есть. Каждому из них было о чем танцевать. А потом они танцевали все вместе, и это было настоящей жизнью.

Иногда Анжела писала домой. Присылала открытки вместо емейлов, потому что открытки можно было писать рукой, а ей это казалось более искренним. Театр гастролировал, и у Анжелы не было постоянного адреса. Для ответных писем она использовала ячейку на почте в Лондоне. Они приходили редко. Мама ничего не писала, а бабушка присылала короткие заметки. Она не любила письма, потому что они выдавали ее мягкость, и в них ей не удавалось быть такой незыблемой, как в жизни.

Но однажды Анжела все-таки получила письмо от матери. Просто маленькая корявая записка, снова перевернувшая ее жизнь. Мама писала, что бабушка умерла. И Анжела простилась с театром. Учитель не стал устраивать проводы или как-то ее напутствовать. Он просто сказал ей, что все правильно. И что в масштабах Вселенной она вообще никуда не уезжает. Анжела плакала. На похоронах она плакать уже не могла. А потом и вовсе стало не до этого.

Матери тяжело было оставаться дома одной, и Анжела определила ее в санаторий. Чтобы оплатить его и продержаться какое-то время, пока не найдет работу, она продала квартиру. Первые полгода она стояла за стойкой бара, смешивая коктейли, которые никогда не пила, а потом ей попалось на глаза объявление в «Таймс». Полицейское училище объявляло набор. Анжела решила рискнуть. Здесь ей пригодилось все то, чему она научилась в театре. Внимательность. Осторожность. Гибкость. Она стала очень хорошим полицейским. За рекордно короткое время Анжела выросла с констебля до детектива и даже нашла друзей, которые почти не считали ее странной. Она была рада, что нашла еще и Виктора. Анжеле нравился он и вся их журналистская компания, включая даже гончего Сонни Кинга. Но она чувствовала, что они что-то скрывают. Это что-то не было тем, что обычно интересует полицию. Оно было сродни тому ощущению, которое часто возникало у нее в танце. Что еще чуть-чуть, и мир раскроется перед ней и покажет, наконец, что есть там, за всей этой суетой.