Книга Вдыхая тень зверя, страница 81 – Евгения Якушина

Дульский снова замолчал. Лицо его было суровым и скорбным, как у путешественника, понявшего, что добраться до заветной вершины ему не суждено.

— Христофор Георгиевич, что было в ваших бумагах, помимо мемуаров? — тихо и мягко повторил свой вопрос Руднев.

— Карта схронов на миллион рублей, а то и больше, по нынешним-то временам, — отчеканил старый революционер. — Еще в 1870-е начали формировать резерв для нужд революции. Не по банкам, а по надежным местам… Я последний, кто об этих сокровищах знает… Был последним…

Белецкий деликатно кашлянул и обменялся с Рудневым красноречивым взглядом, дескать: «Senilität!»^[68] Однако Дмитрий Николаевич в своих суждениях так категоричен не был.

— Что же вы кубышку свою до сих пор не распечатали? — спросил он задумчиво смотрящего в пространство старика. — Разве революция не нуждалась в средствах?.. Или сейчас? Ведь хлеба людям не хватает?

Старик помотал головой, словно стряхивал со своих седин пепел полувековой истории, тон его снова сделался желчным:

— Распечатать-то немудрено! И промотать, и прожрать всякий сумеет! А вот на перспективу расчет иметь — тут ум нужен и воля! Сегодня большевики власть держат, а ну как завтра не сдюжат? Тогда снова в бой… Вот тогда-то средства и востребуются!

— А я-то надеялся, что «c'est la lutte finale»^[69]! — не сдержался Дмитрий Николаевич.

Дульский скрипуче захихикал:

— Ишь чего захотели, ваше недобитое сиятельство!

— Можно без титулования, — парировал Руднев, — просто Дмитрий Николаевич… Так вы, Христофор Георгиевич, говорите — миллион? И где же народники свои капиталы попрятали?

— Так я вам и сказал! — снова ощетинился соратник Чернышевского.

— Христофор Георгиевич, вы отдаете себе отчет, что своим упрямством пособничаете преступнику? Если вам все равно, что он совершил убийство и женщину покалечил, подумайте хотя бы о том, что он точно не станет деньги пассионариев на благо революции использовать. Единственный способ передать ваши червонцы в руки советской власти — найти их раньше грабителя.

— Не мои, а партийные, — сердито буркнул ветеран революционного движения, — и, к вашему сведению, там не только червонцы.

— Слитки? Валюта? — без особого запала поинтересовался Дмитрий Николаевич.

— Нет, драгоценности и камни, — неохотно ответил Дульский. — Я не смогу дать точной оценки, но на них приходится около трети всех накоплений.

— Зачем так сложно? — удивился Руднев. — Драгоценности продавать хлопотно и небезопасно.

— Зато в цене они выше золота, — ухмыльнулся Христофор Георгиевич. — Червонцы что? Биржевой товар! А тут каждая вещь с историей, а то и с легендой. Можно сказать, мифический артефакт. На такой товар, гражданин старорежимный сыщик, как вам, наверное, известно, всегда покупатель найдется, который втридорога за цацку заплатит.

— Хотите сказать, что речь идет не о простых сокровищах, а о реликвиях? — навострился Дмитрий Николаевич.

Дульский впился в него острым испытующим взглядом, потом беззвучно прошелестел что-то выцветшими губами, обращаясь не то к самому себе, не то — к памяти своих революционных товарищей и, видимо, определившись наконец с непростым для себя решением, кряхтя поднялся и пошаркал обратно в свою комнату. Руднев с Белецким пошли за ним.

Не глядя ни на взломанный сейф, ни на бурое пятно на половике, Христофор Георгиевич подошел к книжному шкафу с треснутым стеклом в дверце, порылся в нем, выудил оттуда потрепанный томик Ги де Мопассана и протянул Дмитрию Николаевичу. Тот недоуменно покрутил книгу в руках, а потом открыл.