Книга Вдыхая тень зверя, страница 67 – Евгения Якушина

— Все так, но в морг я не поеду.

— Да отчего вдруг?

— Я не могу видеть мертвецов.

— В смысле?

— В самом прямом. Не выношу этого зрелища.

Трепалов уставился на Дмитрия Николаевича в полном недоумении, которое постепенно переросло в сердитость.

— Дмитрий Николаевич, это несерьезный разговор! — произнес он с металлом в голосе. — У нас тут не богадельня! Оно все понятно, на мертвяков мало кому глазеть нравится, но вы уж потерпите! Сделайте милость!

— Александр Максимович, вы не понимаете! У меня некрофобия. Это вроде болезни… Я просто не смогу провести опознание — в обморок упаду.

— Как так упадете?

— Обыкновенно! Сознание потеряю.

Трепалов вопросительно глянул на Савушкина, и тот утвердительно кивнул.

— Пф-ф! И это еще легенда сыска! — презрительно скривился товарищ Котов. — Хороши же при Николашке сыскари были! Бабы!

— Сожалею, что разочаровал, — холодно, не поворачивая головы в сторону Семена Гавриловича, парировал Руднев, а после предложил Трепалову: — Я смог бы провести опознание по фотографиям. Нужно несколько четких ракурсов крупным и средним планом.

Александр Максимович посверкал на Дмитрия Николаевича глазами и потянулся к телефону, бурча сквозь стиснутые зубы что-то непереводимое, состоящее из морских терминов и сомнительных междометий. Но назвать номер Трепалов не успел.

Дверь кабинета судорожным рывком приоткрылась, и из-за нее послышались возбужденные голоса. Первый — женский и очень молодой — звенел на истерической ноте, выкрикивая: «Прошу вас! Умоляю! Ради бога!», второй — мужской и чрезвычайно суровый — настойчиво возражал: «Не положено! Заявление оставьте, гражданочка! В общем порядке будет рассмотрено!»

— Да пустите же!

Благородное контральто взмыло до пронзительного, полного отчаяния сопрано, и дверь стремительно распахнулась.

В кабинет начальника Московского бюро уголовного розыска ворвалась хрупкая юная особа лет восемнадцати-двадцати, одетая в совершенно заношенную, хотя первоначально, очевидно, элегантную и дорогую жакетку и видавшую лучшие времена юбку, забрызганный подол которой свидетельствовал о длительной пешей прогулке. Голову девушки покрывал белый ажурный оренбургский платок, из-под которого выбивалось несколько мягких золотистых прядей. Миловидное лицо было бледным, большие светлые глаза блестели от слез, но выражение имели решительное. Барышня прижимала к груди какой-то кулек, завернутый в пеструю тряпицу.

Следом за девушкой в кабинет заскочил дежурный и тут же принялся оправдываться:

— Товарищ Трепалов, я не пущал, но она!.. Совсем не в себе гражданочка!.. Ничего не слушает! Начальство ей, вишь, подавай!

Милиционер попытался ухватить барышню за локоть, но та отпихнула его руку и кинулась к Александру Максимовичу.

— Вы тут главный, да?! — слегка дрожащим, но безбоязненным голосом спросила нарушительница порядка. — Вы должны мне помочь! Вернее, не мне, а папеньке! Это же бесчеловечно!

Дежурный предпринял еще одну попытку выдворить юную просительницу, но Трепалов резким окриком приказал тому выйти, а после строго обратился к девушке:

— А ну, успокойтесь, гражданка! Присядьте вот… Вам надобно было начальство? Так я оно и есть. Меня Александром Максимовичем звать, я руковожу розыскной милицией… Рассказывайте, что у вас стряслось?.. Только назовитесь сперва.