Книга Вдыхая тень зверя, страница 69 – Евгения Якушина

Все свидетели происшествия замерли, оторопев, а Дмитрий Николаевич с гадливой гримасой сдернул с руки перчатку, замаранную кровью из расквашенного носа комиссара, и, не сказав ни слова, стремительно вышел из кабинета.

Мальчишки, задорно перекрикиваясь звонкими голосами, носились по бульвару.

Как же называется эта игра? Салочки? Прятки? Казаки-разбойники? Вспомнить он не мог, да и не факт, что вообще хоть когда-то это знал. Откуда ему было знать, если он ни разу вот так вот не играл, не бегал, не визжал, не налетал на прохожих, вызывая их праведное возмущение? Нет, конечно, он тоже когда-то был отроком, ведь таков естественный ход развития человеческого существа, но не все человеческие существа ведут естественное существование.

Впрочем, «естественность» — понятие абстрактное, условное и субъективное. Лично ему собственное отрочество каким-то особенным совсем не казалось. Оно было закономерным, а все, что подчиняется причинно-следственным принципам, по его твердому убеждению, считаться противоестественным не могло.

С тех пор, как он себя помнил, и до того дня, когда отец взял его за руку и привел в первый класс городского уездного училища имени графа Завадовского^[56], они постоянно переезжали с места на место. Сколько раз это происходило, он не смог бы точно сказать, но был уверен, что ни разу за свое детство не встречал Рождество в том же городе, где его заставала Пасха. Наверное, вследствие этих бесконечных переездов он воспринимал всякое новое место как очередную декорацию масленичного балагана, на фоне которой кривлялись и сменяли друг друга разномастные Петрушки, потешные и не очень, но все до единого не более чем персонажи досужей комедии, за которыми можно наблюдать, но с которыми глупо пытаться хороводить самому. Он и не пытался, и на скоморошьи реплики не отвечал даже тогда, когда они были обращены к нему.

— Сынок-то у вас хворый, что ли? Немой али умом скорбный? — как-то раз спросила у его матери очередная квартирная хозяйка. — Чего не спросишь, все молчит и смотрит аки блаженный…

Дура баба! Мать ей так прямо и сказала, а потом долго его била и орала, что он ее позорит и хочет довести до гроба.

В маленьком, угрюмо сером городке, в центре которого стояло выкрашенное в грязно-лиловый цвет здание городского уездного училища имени графа Завадовского, они осели надолго. Лютая зима сменилась кислой весной, а за ней миновало душное лето, наступила промозглая осень, и вот тогда отец зачем-то отправил его в класс. Он так и не понял, для чего это было нужно. Читать и писать он умел. Считать тоже. Мог даже решать уравнения с иксом и игреком, а еще знал, что такое химические формулы и чем отличается бертолетова соль от гремучей ртути. Последнее отец объяснил ему еще раньше, чем про иксы и игреки.

В училище было скверно. Там было трое скучных унылых учителей и множество злых надоедливых мальчишек. Сначала мальчишки просто пинали его, выливали в ранец чернила, швыряли в спину камни. Это было очень неприятно, но не очень больно, пока однажды самые назойливые не подкараулили его на пустыре, через который он возвращался домой, и не побили всерьез.

Неделю после этого он валялся в койке и харкал кровью. Мать плакала и кричала, что лучше бы он помер прямо там на пустыре и тогда бы ей не пришлось со своим огромным животом менять ему простыни и бегать за доктором. А отец надел галстук и отправился к директору училища требовать, чтобы тот примерно наказал обидчиков.