Книга Сосед сверху, страница 34 – Елена Валерьева

— Я тебя сейчас либо ударю, либо обниму. Пока не решила.

Я подошёл сам. Обнял её. И только тогда понял, как сильно меня самого трясёт. Не внешне — внутри. Как после удара, который ты сначала не почувствовал, а потом вдруг весь организм понял, что могло быть. Лида уткнулась лицом мне в шею и выдохнула что-то нечленораздельное, злое, сломанное. Мне хотелось сказать ей, что всё кончится, что я не дам, что теперь уже точно. Но я слишком устал от обещаний, в которых нет смысла до тех пор, пока не сделано последнее.

— Я знаю, кто это организовал, — сказал я спустя какое-то время.

Она отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть мне в лицо.

— Тогда заканчивай.

Это прозвучало не как приказ. Как допуск. Как момент, после которого никакие полумеры уже не имеют права существовать. Я позвонил Воронцову прямо с её кухни. Говорил коротко. Имя. Адрес. Машина у арки. Женщина-посредник. Схема стала ясной окончательно: меня пытались выманить раньше, не получилось, и тогда полезли через ребёнка. После этого законных сомнений больше не оставалось даже у самых осторожных.

Когда я убрал телефон, Лида стояла напротив и смотрела так, будто уже всё понимает.

— Ты уйдёшь сегодня? — спросила она.

— Да.

На секунду она закрыла глаза. Потом открыла. И не сказала “не уходи”. Вот за это я, наверное, полюбил её окончательно. За то, что рядом с ней можно было не быть ни героем, ни жертвой. Просто человеком, который делает то, что должен, а она не мешает ему красивой истерикой, потому что понимает цену.

— Тогда я жду, — сказала Лида.

Мне хотелось поцеловать её так, чтобы запомнить на случай, если всё пойдёт плохо. Но в дверях детской тихо заплакала Соня, и мы оба разом повернули головы на этот звук. Вот так всё и устроено. Даже самые важные взрослые моменты в жизни иногда прерывает ребёнок, которому просто приснился страшный сон. И, наверное, именно ради этого и стоит драться до конца.

После истории с Соней во мне что-то окончательно встало на место. Страх никуда не делся. Наоборот, стал гуще, ближе к коже, как озноб перед температурой. Но вместе с ним пришла ясность. Я больше не колебалась между “может, я преувеличиваю” и “надо бы не мешать мужчинам разбираться”. Всё. Хватит. Если чья-то грязь добралась до ребёнка во дворе, значит, это уже не мужская территория и не его личное прошлое. Это наше настоящее. И в этом настоящем я тоже имею голос, руки и право действовать.

Когда Арсен ушёл, я не села плакать и не принялась метаться по квартире, как в дурном сериале. Я собрала Соне маленький рюкзак: сменную футболку, зайца, бутылку воды, печенье. Проверила зарядки, документы, телефон. Написала Тане, с которой давно не виделась, но которая всё ещё была единственным человеком, умеющим одновременно привезти еду, ругаться матом и не задавать идиотских вопросов. Она ответила через минуту: “Еду. У кого убивать?”

Потом я пошла к Тамаре Ильиничне. Открыла она сразу, будто стояла у двери с внутренним радаром.

— Я знала, что ты придёшь, — сказала она спокойно.

— Нам может понадобиться помощь.

— Конечно понадобится, — ответила она так, будто я попросила соли.

Вот в этом и была вся сила старых дворов. Пока всё тихо, все обсуждают, кто к кому пришёл и почему опять мусор не туда поставили. Но стоит случиться настоящей беде — и из сплетников вырастают люди, которые знают, кого куда позвать, кто живёт на четвёртом с машиной, у кого зять в полиции, а кто просто будет сидеть с ребёнком столько, сколько нужно. Тамара Ильинична уже знала, кому звонить. Я даже не спросила, откуда. Некоторые вещи в таких домах лучше принимать как природное явление.