Книга Сосед сверху, страница 35 – Елена Валерьева

К вечеру у нас образовался почти штаб. Таня приехала с пакетом еды, аптечкой и выражением лица, будто давно ждала случая законно кого-нибудь ненавидеть. Соня сидела у меня на кухне с Платоном на коленях, уже спокойнее, но всё ещё слишком тихая. Кнопка не отходила от неё ни на шаг, изображая маленького нервного телохранителя. Я ходила между ними, наливала чай, пыталась не смотреть на часы и понимала, что больше всего на свете сейчас хочу просто услышать шаги Арсена на лестнице.

Таня, как ни странно, вела себя деликатно. То есть в её версии деликатности. Она не лезла в душу, не задавала вопросов про “ну как ты это всё выдерживаешь”, только один раз, когда мы остались на кухне вдвоём, посмотрела на меня очень серьёзно и сказала:

— Ты знаешь, что уже семья, да?

Я замерла с чайником в руке.

— Не надо сейчас вот этого.

— А я и не умиляюсь, — отрезала Таня. — Я констатирую. Ты так смотришь на ребёнка, будто он твой. И на него — тоже.

Я не ответила. Потому что иногда самые ужасные вещи в жизни — это не катастрофы, а чужая точность. Я действительно уже думала о них не как о “соседе сверху и его племяннице”. А как о тех, кого надо дождаться домой. С кем связано слишком много воздуха внутри меня. И это было страшнее любых внешних угроз, потому что от этого уже не спрятаться ни за сарказм, ни за жизненный опыт.

Позже, когда Соня заснула у меня в спальне, а Таня с Тамарой Ильиничной дежурили на кухне как две боевые пенсионерки из параллельной реальности, я вышла на лестничную площадку. Просто постоять в тишине. Старый дом ночью дышал по-другому. Где-то скрипнула ступенька, внизу хлопнула дверь, по трубе прошёл звук воды. Я стояла и думала только об одном: если Арсен вернётся и снова начнёт нести свой благородный бред про “тебе лучше без меня”, я его, наверное, сначала поцелую, а потом укушу. Потому что хватит. Я уже выбрала. Даже если он ещё нет.

План на самом деле был простым. А все опасные планы всегда просты до омерзения. Сложность начинается в людях, а не в схеме. Мне нужно было встретиться с тем, кто всё это организовал, вывести его на конкретные слова и дать Воронцову с его людьми время войти правильно. Формально это всё ещё не было спецоперацией из плохого кино. На практике пахло ровно так же: ночная парковка, пустое помещение старого автосервиса, люди, уверенные, что у них всё под контролем. Разница была в одном: теперь мне было что терять за пределами этой грязи.

Я не взял Лиду с собой. И не потому, что снова решил всё за неё. Просто мы наконец говорили как взрослые. Я объяснил, где буду, с кем на связи, какой сигнал ждать и что делать, если от меня не будет ответа слишком долго. Она слушала очень внимательно, ни разу не перебила, только в самом конце спросила:

— Ты уверен, что хочешь, чтобы я просто сидела и ждала?

— Нет, — ответил я честно. — Я хочу, чтобы тебя вообще не касалось ничего из этого. Но это уже невозможно. Поэтому хочу, чтобы ты была там, где я смогу думать не о том, как тебя искать.

Она кивнула. И это было важнее любого разрешения. Потому что в её кивке не было подчинения. Там было сотрудничество. Редкая, взрослая, очень дорогая вещь.

Воронцов ждал меня на подходе, в машине без опознавательных знаков, с тем лицом, которое у него бывало только в двух случаях: либо дело плохое, либо совсем плохое. Сегодня был второй вариант. Он коротко пересказал, кто уже на месте, где люди, как будут заходить. Я слушал и почти не слышал. Не потому, что был безответственным. Просто внутри всё время жил один образ: Лида на своей кухне, босиком, с кружкой в руках, и Соня, которая наконец уснула без страха. Именно за это я и шёл в эту ночь. Не за правду, не за справедливость, не за очищение системы, в которую давно перестал верить. За возможность однажды просто вернуться домой без оглядки.