Книга Сосед сверху, страница 33 – Елена Валерьева

— Когда?

— Восемнадцать минут назад… нет, уже больше…

Он не дал мне договорить. Не грубо. Просто начал действовать с такой скоростью, что всем вокруг стало ясно: сейчас не время ни для истерик, ни для советов. Тамара Ильинична уже подняла на ноги полдвора. Дядя Гена побежал к арке. Алла зачем-то звонила в полицию и своему брату “на всякий случай”. Я стояла посреди двора, и меня трясло так, что зубы стучали. Потому что это была не просто чужая беда. Не просто Арсенова война, пришедшая ближе. Это было уже моё. Мой ребёнок не по крови, но по тому самому месту в груди, где любовь давно не спрашивает права.

Соню нашла не я. И не Арсен. Её нашёл двор. Вернее, тот самый древний дворовый коллективный инстинкт, который в мирное время занимается сплетнями, а в беде внезапно становится лучше любой камеры наблюдения. Она сидела в прачечной в соседнем подъезде, за старыми коробками, обнимая колени и зайца, которого кто-то всё-таки принёс за ней. Живая. Целая. Только белая как стена и с такими глазами, что меня потом ещё долго передёргивало по ночам.

Она не заблудилась. Её напугали. Какая-то женщина у арки сказала, что Арсену плохо и надо быстро идти. Соня не пошла за ней далеко — успела испугаться раньше, юркнула в соседний подъезд и спряталась так, как, видимо, уже умела прятаться от мира. Вот это и добило меня окончательно. Не факт, что ребёнка чуть не увели. А то, что она в шесть лет уже знает, как исчезнуть правильно.

Когда Арсен взял её на руки, я отвернулась. Не из такта. Просто не выдержала. Потому что вид мужчины, который держит ребёнка так, будто собрал её по кусочкам обратно, — это не то, что проходит мимо сердца без разрушений. Особенно если этот мужчина уже и так занимает там слишком много места.

Когда я увидел Соню в прачечной, первое чувство было не облегчением. Оно пришло позже. Сначала была ярость. Холодная, чистая, почти прозрачная. Не на неё. На себя. На тех, кто дотянулся до ребёнка так близко. На то, как быстро всё дошло до самого слабого места. Соня сидела на полу за коробками, сжавшись в комок, и когда подняла на меня глаза, я понял, что не имею права развалиться даже на одну секунду. Поэтому просто опустился перед ней на колени и сказал:

— Всё. Я здесь.

Она не заплакала. Только вцепилась в меня обеими руками так сильно, что потом следы от маленьких пальцев остались на шее. Я поднял её и почувствовал, какая она лёгкая. Слишком лёгкая. Как будто мир всё ещё может унести её одним неосторожным движением. За моей спиной стояли Лида, Тамара Ильинична, какие-то соседи, но я видел только ребёнка, который дрожал, не издавая ни звука. Иногда молчание страшнее любого крика.

Дома я уложил Соню в кровать, сел рядом и ждал, пока она уснёт. Лида сидела в кресле у двери. Тоже молча. Без попыток вмешаться, без лишней нежности, которая в такие моменты только рвёт. Просто была рядом. И именно этим держала меня сильнее, чем любое “всё будет хорошо”, в которое я и так не верил. Когда Соня наконец провалилась в тяжёлый, рваный сон, Лида очень тихо вышла из комнаты. Я пошёл за ней через минуту.

На кухне она стояла у окна, обхватив себя руками. Я видел, как её трясёт, хотя голос у неё, когда она заговорила, был почти ровным.

— Это они?

— Да.

Она кивнула. Без вопросов. Видимо, уже знала ответ до того, как произнесла. Потом повернулась ко мне и сказала очень тихо: