Книга Шах и мат. Любовь Сатарова, страница 86 – Лира Велена

Но я хотел не просто трахнуть.

Я хотел сломать.

Стереть с её лица эту грёбаную независимость. Выжечь калёным железом память о том, как её лапал этот урод.

Поставить своё клеймо глубоко, чтобы никакой душ не смыл. Чтобы чувствовала меня под кожей.

Надо отдать должное Василине: она отчаянно боролась.

Умница. Смелая. Только глупая, раз бросилась бежать.

Она металась по кухне, кидалась вазами, стульями — адреналин зашкаливал, глаза горели диким огнём. Белое платье-халат развевалось, открывало ноги, мелькала тёмная полоска между бёдер. Красивая. И безбожно бешеная.

Я реально получал удовольствие. От её страха, от её попыток защититься, от этой дикой энергии, которая из неё выплёскивалась. Она не была тряпкой — и это заводило ещё сильнее.

А затем загнал её в ловушку и при желании мог бы отпустить. Мог бы сделать всё по-другому.

Но иного расклада не видел, да и желание отсутствовало.

Я хотел, чтобы она поняла: бесполезно. Всё бесполезно. От меня не убежать. Меня не остановить. Я — её приговор, её конец и начало.

Она кричала, вырывалась, царапалась — блядь, как красная тряпка для быка. Я чувствовал её ногти на своей коже, как они оставляют красные борозды, как под ними выступает кровь. Это было лучше любого наркотика — чувствовать, как она борется. Знать, что я всё равно сильнее.

Когда вошёл в неё в первый раз, услышав её крик боли — высокий, тонкий, разрывающий тишину, я понял, что ничего слаще в жизни не слышал.

Не потому что я садист. Нет.

Потому что в этом крике было всё: конец её девичеству, конец иллюзиям, конец надеждам, что она сможет уйти. Я сломал этот барьер. Вошёл туда, куда никто не входил. Оставил себя в ней так глубоко, что никакой другой мудак никогда этого не перебьёт.

Она плакала. В стонах выгибалась. Сжималась вокруг меня так сильно, что я чувствовал каждую складочку, каждый миллиметр её внутренностей.

А я вбивался снова и снова, чувствуя, как её кровь смешивается с моим потом, как её внутренние мышцы сжимаются, пытаясь сначала вытолкнуть, а потом принимая и сдаваясь.

Мы трахались на полу, на столешнице, на лестнице, в спальне.

И по хер на удобства. Просто брал — снова, и снова, и снова, как сумасшедший.

Никакой жалости. Никакой нежности. Только адская, первобытная похоть — вбить в неё себя.

Под утро я вышел на балкон.

Стоял голый, смотрел, как занимается рассвет, и курил. Пальцы дрожали. Не от холода. От перенапряжения. От того, что внутри всё ещё клокотало, требовало продолжения. Город внизу просыпался — загорались окна, ехали машины, люди начинали свой никчёмный день. А я стоял и чувствовал себя богом. Потому что там, в кровати, лежала она. Моя, Василина. Наконец-то моя.

Набрал лучшего врача в городе. Коротко и сухо дал указание:

— Приедешь в полдень по адресу, который сейчас скину. Осмотришь малышку без лишних вопросов. И привези таблетки. Оральные контрацептивы.

Врач спросил что-то про рецепт, про дозировку.

— Сделай, как надо.

Я не хотел её залета.

Это не про отсутствие готовности и прочие отмазки — нам для начала между собой необходимо разобраться. Найти общий язык.

А ребёнок усложнит всё. Да и Василиной не просто, но оттого лишь интереснее.

Свадьба уже завтра, и дел не решённых дохуище.

Вернулся в комнату и оделся быстро. Не смотрел на неё, хотя кожей чувствовал каждый её вздох. Если я посмотрю — не уйду и начну всё сначала.