Онлайн книга «Ртутные сердца»
|
Но выбора нет. Либо так, либо никогда больше не видеть моего Валентино! Синьор Бальзаме помогает мне переодеться – боится прикоснуться к оголенной коже и накликать на себя все горечи, что сулят печальные русалочьи песни, – и, когда мы заканчиваем, отступает. Ничего не говорит – только охает. Я подхожу к одному из зеркал – делаю всего несколько шагов, но уже чувствую, как платье мешает, стягивает, давит; трудно дышать – это полбеды. Трудно улыбаться. Зато отцу – легко. — Ты выглядишь в нем краше обычного, Софи. Вся Венеция должна завидовать твоему жениху. А все кутюрье мира – синьору Бальзаме. — Ох, бросьте-бросьте! – наконец оживает он. – А вы, Софи, чудесно-обворожительно-прекрасны! Тогда-то я наконец разыгрываю представление. Тяжело дыша, хватаюсь рукой за голову, потом щурюсь – словно перестав видеть отражение, только мутное пятно, – и неуклюже падаю. Отец и синьор Бальзаме подбегают ко мне практически одновременно. Изображаю болезненный стон: — Все в порядке… – Сжимаю виски обеими руками. – Просто мне… мне как-то дурно. — Софи, может, все же стоит позвать лекаря? – Отец помогает мне встать. – Или… — Нет-нет, мне просто надо… полежать. Платье мы примерили – спасибо, синьор Бальзаме, оно действительно чудесно-обворожительно-прекрасно. А теперь я бы хотела отдохнуть… Вдвоем они помогают мне переодеться обратно; как тяжело, как непривычно притворяться вялой тряпичной куклой. Я откланиваюсь и, уверив, что теперь мне нужна только тишина, медленно, чуть пошатываясь – это изображать еще сложнее! – покидаю обеденную залу, иду по коридору, открываю дверь в комнату и громко хлопаю ею. Чтобы отец точно услышал. Шепчу Франсуазе: — Все готово? Она кивает. Помогает мне сменить платье на парадное, накинуть мантию и надеть бауту. Потом, приложив палец к губам, прочищает горло и говорит намеренно громко: — Ох, Софи! Лежите, ни о чем не беспокойтесь, если что, не отказывайтесь от лекаря! Я вернусь к вам раньше, синьор дель Иалд отпустил меня на карнавал, и я не могу не пойти, поймите меня как женщину, но скоро я возвращусь, не переживайте. И пусть никто не беспокоит вас, заприте лучше дверь – вам нужны покой и тишина. — Ох, спасибо, милая моя Франсуаза, – так же громко отвечаю я. Стараюсь не улыбаться. Она выдерживает минутную паузу. Кивает мне. Крепко хватает за руку – на удачу, – отпускает и садится на кровать. Черной тенью – скоро сольюсь с десятком таких же незнакомцев, затеявших хитрую карнавальную игру, – я выскальзываю в коридор. Слышу, как щелкает замок изнутри – Франсуаза запирается, продолжает наше представление, – и спускаюсь, не отвлекаясь на шаркающих слуг. Они не обращают на меня внимания: знают, что Франсуаза отправляется на гуляния, но забыли – эти ослепшие, оглохшие, отупевшие, но верные моему отцу облезлые птицы, – что под маской может скрываться еще одна маска, и так – до бесконечности. Слишком любит наш город веселье, слишком любим мы, его дети, – эту фразу привил мне отец – водить друг друга за нос: ради выгоды и развлечения одновременно. Мы потешаемся, надрывая животы, а потом потешаются над нами – и бедные пекари богатеют за одну ночь, а старые вдовы ловят в сети из масок и ласковых слов ничего не подозревающих юнцов. Город гуляет, кривляется, веселится, лукавит, но меня не сбить с пути, ноги ведут сами: помнят каждый камушек мостовой с детства, хотя тогда мне больше хотелось нырнуть внутрь картин нашего дома, погулять по далеким рощам и зеркальным мастерским художников; я не откажусь от этого и сейчас. Помню, как отец, с каждым годом желая больше власти – надо мной, слугами, всем миром, – стал уставать от моих капризов. Раз за разом он грозился превратить меня в жалкое животное, то в жабу, то в гуся, а я, пугаясь, плакала навзрыд, и тогда он меня успокаивал, гладил по голове, но вскоре вновь напоминал о возможной участи. В стенах своего особняка, в мире, где он царь и бог, если не нечто выше, отец не сдерживал амбициозных мечтаний: завладеть самой сутью Искусства, надеть на него железный ошейник, словно на породистого охотничьего пса. Смешивал краски с ядами, водил кистью, а после, ночью, думая, что я не слышу, рвал картины и проклинал Искусство за его предательское непостоянство. И страшные угрозы сбылись – он превратил меня в русалку, когда понял, что власть его ослабла; интересно почему – побоялся Валентино или меня, так, с его слов, похожую на упрямую, идущую до конца, добивавшуюся своего мать? |