Книга Ртутные сердца, страница 78 – Денис Лукьянов

— Ну вот, – от мыслей отвлекает хрип старика. Валентин открывает глаза. – Вот ваша книжонка. Делов-то: тонкая, непонятная, а главное – платите вы хорошо.

Старик протягивает небольшую книгу, и Валентин аккуратно берет ее в руки. Касается простенького, одноцветного, криво сделанного кожаного переплета, и по всему телу расползается неестественное тепло, взгляд туманится чем-то синим – таковы ли мистические пределы предсказателя Василида? Валентин не замечает съехавших иллюстраций, букв и полей, не обращает внимания на брак, за который любой другой бы накричал, потребовал часть денег обратно, заставил каждого второго обходить проклятую типографию. Валентин читает написанные им слова, видит сделанные его рукой рисунки – знание, готовое стать всеобщим, положить конец вечным человеческим странствиям.

— Как вы растрогались, – только после хрипа старика Валентин замечает, что на глаза навернулись слезы. – Берете или нет?

Валентин кивает. Старик открывает мешочек, пересчитывает деньги. Кашляет.

— Спасибо за доброту. А теперь идите прочь. – Он щелкает дверным замком. Отчего-то невнятно ругается. – Хотя нет, стойте. Совсем мне вскружил голову этот бесноватый карнавал. – Старик вновь шаркает в темноту и возвращается с корзиной. В ней – рукописные листы. – Забирайте. Мне они ни к чему. Вы не просите моего мнения, но я скажу – какая-то глупость. То ли я слишком стар, чтобы понять, то ли почерк у вас дрянной.

Валентин наклоняется к корзине. Достает листы, сверяет с печатными страницами – читает быстро.

— Не доверяете? Правильно, я бы тоже не доверял, – не отвлекается на недовольства старика. Миг, два – Валентин давно запомнил текст почти наизусть – и заканчивает.

Валентин улыбается. Кивает. И, крепко прижав к груди книгу – словно она волшебный хрусталь, который, упав, разлетится мелкими осколками и знание вновь придется собирать по миру, складывать стеклышки в холодные неправдивые слова, – возвращается в шум карнавала. Доходит до канала, все так же не обращая внимания ни на бесконечные игры, ни на пестрые костюмы; а каждый встречный возмущается: «Как можно, синьор, быть несчастным в такой светлый день, наденьте хоть вот эту маску рыжей обезьяны!»

Здесь Валентин встает на колени – пусть все вокруг думают, что это часть игры, – и переворачивает корзину прямо в холодную воду; листы намокают, чернила плывут, мудрость растворяется в первородном океане хаоса, и морские цари, быть может, ведут своих прекрасных дочерей испить ее, раз выдался шанс: тают львы и змеи, тают петухи и люди, тают высшие эоны и пернатые архонты, тают Симон-маг и Валентин-мудрец и вся накопленная мудрость под улюлюканье толпы – радуется она, конечно, иному, но Валентину кажется, будто все ряженые тоже бегут, как дикие звери, испить из источника мудрости, чтобы наконец узреть истину, сорвать маски – не шутовские, житейские.

Валентин, не вставая с колен, вновь прижимает книгу к груди – так бы прижимали пророки свои священные писания, успей они облечь их в пергамент и бычьи шкуры? – и смотрит в свое отражение. Беззвучно открывает рот – отражение повторяет. Делает так несколько раз, будто учится говорить.

Встает. Остался последний пункт. Последнее обещание.

Взглянув на солнце – черепичные крыши вновь горят багровым Меркурием, – Валентин продолжает путь. И когда очередной пройдоха хватает его за руку, тянет поучаствовать в потешной игре – ведь когда, как не сегодня, синьор, такое увидишь в Венеции, вы, синьор, видно, прибыли издалека, там не умеют развлекаться, как у нас, синьор, поверьте, я бывал во многих городах, их праздники – пустышки, жалкие подделки рядом с истинным бриллиантом, синьор, Венецианским карнавалом, – Валентин улыбается и отвечает проржавевшим за долгие пять лет голосом, голосом голема, наконец избавившегося от бумажного свитка с обещанием во рту.