Онлайн книга «Ртутные сердца»
|
— А это… знакомься, синьор Бальзаме. Лучший кутюрье нашего города. И я как раз хотел приказать Франсуазе, чтобы позвала тебя… Я вхожу в обеденную залу. Чуть кланяюсь гостю. — Наслышана о вас, – вру и улыбаюсь. Он улыбается в ответ, подходит, целует руку. Движения дерганые, неуклюжие, взгляд падает то туда, то сюда. — Ох-ох-ох, чудесно-великолепно-замечательно, что обо мне говорят! – Синьор Бальзаме поправляет длинные кудри. – Но зря вы это упомянули, сегодня мы, да-да, говорим о вас. Готовы примерить свое свадебное платье? Ох, как мне не терпится увидеть его на вас! Но еще больше – увидеть ваши глаза, когда вы поглядитесь в зеркало… — Я говорил тебе, – ухмыляется отец, развеселенный поведением гостя, – что синьор Бальзаме несколько лет назад приехал к нам из Парижа… — Синьор дель Иалд, бросьте, что вы все обо мне… — И как сейчас в Париже? – растягиваю разговор. Пусть поверят, что мне интересно. – Вам наверняка пишут письма. Или вы пишете. Говорят, этот город не отпускает. — Ах, старая рана! – отмахивается синьор Бальзаме. Вновь суетливо поправляет парик, будто боясь, что тот свалится. – Все то же, все то же, чудесно-отвратительно-бессмысленно! Правда, шепчут, там теперь творятся какие-то чудеса: летают серебряные бабочки… Но вы сбили меня! Синьорина Софи, готовы ли примерить платье? Я улыбаюсь. Киваю. Синьор Бальзаме радостно хлопает в ладоши. — Тогда один момент! – Он выбегает из обеденной залы так стремительно, что чуть не сбивает меня с ног. Когда мы остаемся вдвоем, отец подходит ближе и шепчет: — Спасибо, что поправилась, надеюсь, тебе действительно лучше. В эти дни решится твоя судьба – и я рад, что ты не противишься. Тут всё как в театре, только актеры играют лучше, а сценарий всегда можно поправить в процессе. Особенно обладая властью. – Он замолкает, задумавшись. – Франсуаза сегодня попросилась повеселиться на карнавале. Ты же знаешь? Надеюсь, ты не заскучаешь – и не захвораешь вновь. — Правда? – лукавлю я. – Не думала, что у нее останутся на это силы. — Это карнавал. – Отец пожимает плечами, садится. Я слышу торопливые шаги в коридоре – синьор Бальзаме возвращается. – Здесь все найдут силы. К тому же нельзя нарушать некоторые традиции. Конечно, я знаю: так она и придумала, моя верная Франсуаза, чья любовь к театру вылилась в любовь к театралу – грустную, неразделенную, короткую, но горячую, как пороховой выстрел; такие не убивают – перерождают. Она сказала мне, что попросит у отца один день повеселиться на карнавале тайно, в черной мантии и белой бауте, и заверила, что ей он не откажет – не отказал, только, шепнула она после, когда мы убедились в надежности нашего плана, долго улыбался и смеялся, хотя не трогал вина; мужское пьянство она научилась чувствовать. Мы и разыграем представление, достойное карнавального дня: мантия и баута ждут меня в комнате, а я… — Аккуратнее, аккуратнее! – кричит запыхавшийся синьор Бальзаме двум мальчикам, вносящим манекен с платьем. Когда они ставят его, машет руками, требуя удалиться, протирает вспотевший лоб платком. – Ну, что скажете? По-моему… — Оно очень красивое, – срывается с моих губ прежде, чем я успеваю понять, что сказала. Добавляю уже про себя: «И очень печальное». Нет, даже самые мастеровитые искусники-модисты не смогли бы создать его без колдовства – неужто отец приложил руку? Холодные серебряные ткани моего – нет, чьего-то чужого, зазеркального! – платья похожи на чешуйки печальных русалок, умерщвленных острыми гарпунами: их лазурная кровь слилась с волнами лагуны, и, должно быть, каждый из нанятых простаков, испачкавшихся ею, проклят – вечно будут трескаться рядом с ним зеркала и сердца, пока не треснет его собственное. Никак больше я не могу объяснить, отчего платье это навевает так много печали – будто клетка для души и всех мечтаний; даже синьор Бальзаме мрачнеет рядом с ним – молча смотрит на меня. Как страшно: вдруг, надев это платье сейчас, я вновь поменяюсь местами с той, что ждет за зеркалом, той, чье сердце – лед, взгляд – стылые воды, губы – северный ветер. |