Книга Шесть зимних ночей, страница 56 – Владимир Торин, Мария Покусаева, Надя Сова, и др.

— Кто здесь? – прошептала девушка, всматриваясь в мрачные углы часовни.

— А хто ж тут может быть-то, кроме меня, – тихо ответили ей. – Поди сюды, не пужайся. Я тебя не вижу.

Она нерешительно двинулась на звук. В темном углу, куда едва доставали слабые отсветы свечей, на низкой скамейке сидела, тяжело опираясь на узловатую палку, старуха.

Шишига присмотрелась к ее лицу: щеки, сплошь испещренные глубокими морщинами, впали, из-под шерстяного платка выбились седые растрепанные прядки, белесые, подернутые пеленой глаза невидяще таращились на девушку. Ей стало жутко, но любопытство не давало просто сбежать из этой странной часовни.

— Вы кто? – тихо спросила Шишига.

— Матрена я, да только важности в том нету, – ответила старуха, блуждая мутным взглядом перед собой.

— Вы слепая? – брякнула Шишига и порывисто зажала себе рот – это ж надо было ляпнуть!

— Да чай не зрячая, – осклабилась старуха, хрипло посмеиваясь. – Только в том важности тож нету.

— А в чем есть?

Девушка потопталась, не решаясь подойти ближе или сесть на скамейку.

— Ты садися, столбом не стой-то, – Матрена будто читала ее мысли, она говорила негромко, сильно выделяя «о». – Дак ты мне сама скажи, в чем она, важность-то.

Шишига несмело присела на краешек лавки, невольно сторонясь своей собеседницы. От ее потрепанного тулупа тянуло козами и кислым молоком.

— Не знаю, – наконец ответила она, – мне зимы дождаться важно. Важно, чтобы они пришли…

Девушка осеклась, испугавшись сболтнуть лишнего о зимних – все-таки обычным людям о них знать не следовало. И тут же засомневалась, такая ли уж обычная эта старуха, сидящая одна в неприметной церквушке посреди глухого леса.

— А коли не придут? – спросила та, даже не уточнив, о ком речь. – Что тогда-то?

— Плохо тогда, – пожала плечами Шишига, – грустно мне одной.

— Бадражно, поди?

— Это как?

— Боязно, стало быть. Страшно.

— И страшно бывает, – согласилась она. – Я чуть не утонула как-то, когда воду одна набирала. Повезло тогда.

Матрена покачала головой и перевела на девушку мутный взгляд.

— Помереть боишься? – она вдруг протянула руку и провела ладонью по ее лицу, погладила волосы. – Молодая, баская, коса долгая… Знамо дело, боишься.

Шишига едва сдержалась, чтобы не отпрянуть – прикосновения старухи были холодными, безжизненными, будто высохший листок скользнул по коже.

— Да только ты уже помираешь, – продолжила та, – каждую минутку к смертушке все ближе. Смертушка всех приветит, всех обнимет, всех безотпятно к себе примет. Я сама ее уж жду-пожду, да не прибирает никак, видать, рано мне.

— И не боитесь? – оторопело спросила Шишига, не в силах отвести взгляд от изрытого морщинами лица напротив.

— А чего ж ее, родимую, бояться-то, – охотно отозвалась Матрена, – ты одного проси: чтоб с ног да в гроб. Слыхала: с ног да в гроб! Чтоб гуньём бестолковым не лежать-то, родным обузою не быть. Уж сколько я просила, да, видать, слова-то мои там в глум взяли – ноги ходят, да глаза ослепли. Но я не серчаю, чай так надобно, коли приключилось. А ты помолись, девонька, помолись.

— Кому? – прошептала Шишига, у которой уже кружилась голова от спертого воздуха часовни, вони Матрениного тулупа, забившей ноздри, и непонятных речей старухи.

— Так ты на небушко гляди, там они все, им и молись, – Матрена ткнула палкой куда-то вверх. – Ох и баские все, ох и добрые! Уж сколько прошу, сколько их, миленьких, молю: отпустите, отжила свое Мотенька, отмучилась! Не я приду, так другие – не останетесь одни, миленькие, только пустите!