Книга Клятва и клёкот, страница 35 – Диана Чайковская

Травник у них появился странный, но толковый. Полседмицы назад заварил мяты от души, так, что дым разнесся на всю светлицу и стражники закашлялись. Зато от сердца отлегло – все беды разом забылись и Зденка придремала среди охапок трав и горшков с отварами.

— Отдыхать тебе надо, не дело это, – качал головой Дивосил. – Ты всю себя выжимаешь, а как беда придет – не справишься, потому что все ушло, утекло водой.

Он лепетал еще что-то про жестокость Сытника и грубость, которой был пропитан весь птичник. Зденка кивала, а сама мало что понимала – ее несло сквозь теплый молочный туман в вечное лето, туда, где гуляли стада Велеса. Было так хорошо, так мягко и легко, что Зденка дала себе слово заглядывать к Дивосилу почаще.

Всяко лучше, чем кидаться злым зверем на Дербника. А так хотелось! Аж руки чесались и тянулись к нему, желая схватить за волосы и стукнуть изо всех сил о бревно, приговаривая: «Очнись, глупец замороченный!»

Нет, нельзя, Зденка и без того слишком часто злилась на Дербника, била с болью и яростью, мол, на, прочувствуй. Наверное, хорошо, что глупый, иначе бы понял, и пришлось сгорать со стыда.

— Дивосил! – Зденка постучалась к травнику. – Не боись, открывай.

За дверью раздалось ворчание Любомилы. Ведунья подошла к порогу, открыла, оглядела Зденку и молча пропустила внутрь. А там – о боги могучие! – словно злой дух пронесся: все горшки были опрокинуты, травы валялись вперемешку, а Дивосил полулежал на лавке и всхлипывал.

Видимо, устало горе топтаться у ворот.

— Что чародеи, что перевертыши, – Любомила толкла травы в ступе, – все одно. Хотя птицы-то наши себя не жалеют, оттого у них души такие искалеченные.

— Души? – Дивосил с сомнением взглянул на Любомилу.

— А ты думаешь, чего они к нам бегают? – Ведунья отвлеклась, схватила стебелек прикрыш-травы^[22], повертела так и сяк и пере-ломала пополам. – Телесные раны сами лечат, а к нам вот за мятой да прикрыш-травой ходят.

— Может, с князем поговорить? – Дивосил отвернулся, собираясь осмотреть горшки с настоями.

— Без толку, – Любомила бросила в ступу засушенные травинки и принялась замешивать. – Сытник в их сердцах такую тревогу посеял, что даже целого поля мяты не хватит, чтобы вытравить да успокоить.

Дивосил нагнулся, проверил настои, вдохнул горькую смесь, закашлялся и вернулся к лавке. Раньше он не верил, что может пригодиться в тереме – теперь чувствовал: не зря князь отправил его помогать ведунье. Да и – чего самому себе врать-то? – среди охапок, отваров и настоев становилось спокойнее. Как будто запахи убаюкивали и прогоняли тревогу подальше.

— Вижу, тебя тьма тоже потихоньку губит, – недобро прищурилась Любомила. – Глазки бегают, руки тянутся то к одному, то к другому, да никак не выберут.

— Я справлюсь, – отозвался Дивосил.

Любомила кивнула и вернулась к травам. У окна виднелся огарок. Дивосил вгляделся в него. Нет, это было домашнее пламя, прирученное – не то, что сожгло Ржевицу, не то, что терзало изнутри. Огарок согревал, освещал, не позволял утонуть среди мрака и холода.

— Э-э-э, – протянула Любомила, – так не пойдет. Послушай меня: с тяжестью на сердце ты ни себя, ни других не вытащишь.

Дивосил промолчал. Спорить с ведуньей не хотелось, да и огонек отплясывал так, что завораживал: подхватывал и кружил, согревая с разных сторон.