Книга Сказки печали и радости, страница 67 – Яна Лехчина, Ксения Власова, Екатерина Звонцова, и др.

* * *

Мила сидела в своей комнате в общежитии, смотрела на пустую кровать Аглаи. В голове было пусто. Подруга в больнице, что там с ней, неизвестно. Документы сгорели. Можно сказать, жизнь сгорела, осталась там, среди пепелища. А была ли жизнь вообще? Мила покосилась на маленькое зеркальце на столе. Если жизнь и была, то до пожара. Когда можно было окутаться ароматом кофе и не думать, что снова пересдача. А значит, можно лишиться стипендии. Лишь бы мать не узнала, а то снова будет причитать, мол, дочь только и делает, что деньги клянчит, а лучше бы нормальную работу нашла – Миле не хватало на жизнь даже с работой в кафе. Мать вообще всегда причитала, были то достижения дочери, или наоборот провалы. Мила привыкла, что каждое ее действие обесценивалось, подвергалось критике. А значит, зачем вообще стараться?

Аглая бы не согласилась, но ее не было рядом. Была лишь пустая кровать и пепелище. Запах гари до сих пор стоял в носу.

— Вот бы стать коровушкой, все проблемы за коровушку решают, помогают ей. А ты ходишь, травку жуешь. И из твоего молока делают шоколад, – вспомнила Мила свою детскую фразу.

— Давай меняться? – в голове прозвучал знакомый голос, перед глазами сразу возник образ черепа на ржавой металлической трубе. – Я буду жить твою сложную никчемную жизнь, а ты станешь коровушкой, и все печали и тревоги уйдут.

Мила замерла. Сколько раз ей являлся этот голос, шептал и предлагал обмен. В детстве казалось, что это все выдумка, что голос она придумала сама себе. Но он звучал в голове все настойчивее. Отпустил, только когда Мила поступила в институт и уехала из своего города. Тогда казалось, что жизнь наконец-то становится желанной, той, к которой она стремилась. Что мать наконец-то перестанет чайной ложечкой выедать уверенность и душу.

И вот, все сгорело.

Голос звучал так заманчиво. Хотелось согласиться, ведь нет ничего сложного и страшного в том, чтобы обменяться жизнями и прожить чужую.

— Когда окончательно решишься, – прошептал голос, – вернись домой, испачкай меня своей кровью. Обмен случится. А до того момента я просто буду рядом.

Мила готова была ехать домой хоть сейчас, но куда без документов податься. Что же делать?

За дверью послышался грохот ведер и тихий недовольный голос. Пришла уборщица мыть этаж. Мила ее всегда избегала, студенты рассказывали жуткие байки про эту бабку, мол, что у нее три глаза, что она ведьма. Что всю жизнь проработала уборщицей, от того такая кривая и злобная. Проверять эти истории не хотелось, надо было быстро уходить, чтобы не пересечься с бабкой. Мила сползла к кровати, натянув обувь и двинулась к двери.

Та открылась, и первой в комнату метнулась старая серая тряпка, разбрызгивая по полу грязную воду.

— Ох, Милочка, а ты чего тут одна? – Мила ожидала услышать скрипучий голос старой ведьмы, а услышала приятный мягкий говор и искреннее участие.

Бабка была одета в рабочий халат, волосы повязала белым платком в мелкий цветочек, концы которого обмотала вокруг шеи. Она не выглядела сгорбленно, однако ее голова склонилась вперед под тяжестью лет и слегка подрагивала.

— Хочу побыть одна, – призналась Мила, отступив от двери – в первую очередь, чтобы не прилетело по ногам снующей противной тряпкой.

— Оно и верно, после такого страха-то!