Книга Блошиный рынок, страница 49 – Татьяна Мастрюкова

На новом месте больше никто не мешал Милане купаться, и она постепенно совершенно забыла про своего ванного монстра. Это только утвердило ее родителей в уверенности, что по поводу старухи не стоило волноваться. И так волнений хватало с избытком.

Я бз понятия, кто в итоге купил квартиру со старухой, являлась ли она только нам или до сих пор осчастливливает всех квартирантов. Без понятия, было ли это предупреждением о последовавших проблемах, или моя племянника просто точно так же притягивала водяную нечисть, как и я.

Я и не хочу ничего об этом знать. Не хочу больше ничего такого видеть ни в очках, ни без очков.

Жаль, конечно, что Милана гипнозом не владеет.

* * *

Дед Власий говорил, что перед началом рыбалки, где бы ни ловил, где бы сеть ни ставил, куда бы удочку ни закидывал, а водянику-водяному обязательно надо угощение поднести, как бы разрешения спросить. На Никиту-Водопола, шестнадцатого апреля, в складчину покупали рыбаки самую негодную лошаденку, откармливали, украшали лентами, медом обмазывали да и топили посреди реки или озера с приговором: мол, тебе — гостинец, а нам — улов и помощь. Первую рыбу тоже всегда надо отдать с первого улова. Краюшку хлеба в воду пустить. И не жадничать. Никогда нельзя брать больше, чем тебе нужно, — ни в воде, ни в лесу. А то всего можешь лишиться.

А еще дед Власий говорил, что утопленника надо искать по утренней, вечерней и вновь по утренней заре. Выйти на берег, где пропал человек, и три раза крикнуть: «Царь лесной, царь водяной, спаси нашу душу — раба (допустим) Григория да выкинь на сушу!» Это любой человек просить может.

Лучше, конечно, с особой травой искать. Ее под подушку положишь и во сне правду увидишь. Но дед Власий не смог объяснить, как эта трава выглядит и называется. Растет, сказал, по берегам везде. Ты сразу увидишь, что она такая. Потом, сказал, покажу.

Я-то сам, говорил дед Власий, в трубу спрашивал у доможира своего: если глухо ответит — все, кончился человек, звонко ответит — еще жив на тот момент. Слова тебе потом скажу, какие надо говорить.

И не показал. И не сказал.

— А вот ты эту бабушку Матрену вылечил ведь? — спросил я.

Дед ухмыльнулся, кивнул едва заметно:

— Ну, можно и так сказать.

— А что же ты меня не вылечил, когда ты первый раз пришел, а я болел?

— Не та у тебя хворь, чтобы я ее лечил. — Сказал как отрезал. И улыбаться перестал. Но потом смягчился, потрепал меня по голове, правда, неласково, как подзатыльник дал: — Может, и не понадобится тебе совсем мое лечение, внук. Может, сам справишься. Но меня не забывай. Понял?

Ничего я не понял тогда.

— Бери-бери, парень, не жмись! С такими очками сразу докторскую защитишь! Не диссертацию, так колбасу! — радостно подначивал продавец, сухощавый мужичок средних лет в лихо заломленной кепочке.

Он сам был в какой-то смешной оправе без стекол, которая, однако, придавала его курносому лицу располагающий вид. С таким лицом только людей обманывать.

Этот продавец видел то, что хотел, другого ему было не нужно. Он заставил меня примерить оправу и даже подсунул зеркало, чтобы я сам полюбовался, как мне идут очки.

— Ну, поумнел же! — без всякой насмешки, искренне полагая, что делает комплимент, продолжал радоваться продавец.

Очки в старой роговой оправе я купил. Они мне совершенно не шли, вид в них я имел дурацкий и старообразный. Вид неудачника и тюхти. Наверное, зеркало мне не врало. И продавец был прав. Я поумнел, только слишком поздно.