Онлайн книга «Блошиный рынок»
|
Поэтому очки я старалась не носить без лишней надобности, в знакомых местах ориентируясь по памяти, не вглядываясь в лица прохожих, чтобы не показаться невежливой, не узнав кого-нибудь. Дома вообще очки мне были не нужны, как я себя убеждала. И выглядел теперь мир вокруг меня как тем летом, когда Гришка утонул. Каждое лето мы приезжали на каникулы к маминой двоюродной бабушке в деревню Часомы. Пока баба Фая была жива, даже прополкой огорода особо себя утруждать не приходилось — она все делала сама. Все мелкие отпрыски родственников толклись на улице водили дружбу с местными ребятами и хлопот не доставляли, разве что ели невероятно много, восполняя потраченную энергию. Баба Фая хитро скармливала нам зелень с огорода, вареную картошку с молоком, пекла ржаные лепешки, блины и на завтрак варганила огромную сковороду яичницы с луком, а в остальное время мы утоляли голод набегами на бесхозные сады у заброшенных домов, которых с каждым годом становилось все больше, или паслись в малиннике на опушке леса. Недалеко от деревни было Кузутень-озеро (именно так его местные называли), но мы его особо не жаловали. По нашему берегу оно заросло кленником, совсем заглушившим остальные растения. Когда-то, может, озеро и было пригодным, но во времена моего детства в нем и рыбачили редко, и не купались совсем. Причины я не знаю. Если уж хотелось настоящего купания, то снаряжали телегу, набивались в нее всей ватагой и ехали через лес до Ичетинки, нормальной полноводной реки. Там на песчаной отмели мы и купались, и дружно прыгали на одной ножке, вытряхивая залившуюся в ухо воду: «Мышка, мышка, вылей воду из колодца в огороду!» Как-то раз после дождя шел дядя Макарий, старик один из деревенских, и услышал, как в кленнике кто-то шуршит, плещется. Он решил, что это коза или корова у кого-то сдуру полезла и завязла, и пошел выручать. И сначала так и увидел: что-то темное, волосатое сидит на камне у самой воды и как-то дергается. А присмотрелся и обомлел: никакая это не коза, а незнакомая женщина, абсолютно голая, вроде не старая, груди большие, обвислые, но вся она в дряблых складках кожи, будто нацепила костюм на пару размеров больше (если, конечно, бывают костюмы из человека). Отталкивающее зрелище. Волосы черные лицо занавешивают, настолько длинные, что прямо в воду спускаются. Сидит, раскачивается из стороны в сторону, каким-то грязным гребнем, больше похожим на корягу, чешет волосы и монотонно не то поет, не то стонет. Первый порыв у дяди Макария был по-тихому сбежать. Казалось бы, голая женщина, титьки огромные, чего тут пугаться. Наоборот даже. А на старика страх накатил. И все же любопытство взяло верх. Женщина абсолютно незнакомая, нездешняя. И нигде одежды не видно. И поет, по-русски поет, а слов не понять. И голос такой странный — вроде женский, а вроде и нет, больше какой-то бесполый. Дядя Макарий застыл и вслушался. Только начал прислушиваться, и будто настройку подкрутили у радио приемника: — Пришла пора, а Гришки нет! Пришла пора, а Гришки нет! А потом женщина обернулась на дядю Макария, волосами тряхнула, а лицо у нее ужасное, только одни черные глаза без белков, и рот жабий. — Пришла пора, а Гришки нет! Как бы и твоя пора не пришла, старый! И в воду со всей дури рухнула, где сидела. |