Книга Блошиный рынок, страница 42 – Татьяна Мастрюкова

Только с началом заморозков, когда нашу деревню покрыл первый снег, Паха пропал навсегда, и меня перестала донимать бессонница. А Петюниха стала носить траур, какой даже по мужу не соблюдала.

Но нет-нет да слышу я гугнивый голос, когда приходят ко мне эти странные мысли. Что, если Паха действительно был подменышем, сыном какого-то нечистого? Он ведь не может умереть, не рассыплется в прах, как рассыпается горелая головешка, которую омороченные родители принимали за своего ребенка. Он просто где-то существует, а значит, может вернуться. И найти меня. И прийти за моими детьми, когда они у меня будут.

Меня на работе высмеяли мужики, что с собой вилочку ношу. Правда, думали, чтобы закуску пальцами не брать. Типа эстет.

Пусть так.

* * *

Дома я положил купленную на блошке вилочку на тумбочку рядом с кроватью. А перед тем как выключить свет, как-то непроизвольно засунул ее под подушку.

Конечно, меня, взрослого человека, в собственной квартире никто не подменит, бояться нечего. Но некому и возразить, что я неправ.

Сунул руку под подушку, нащупал все еще острые зубцы вилки и прошептал:

— Ничего не боюсь!

И сам над собой засмеялся. Раньше надо было бояться.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Дед вообще очень странно выбирал своих знакомых, которым наносил визиты вместе со мной. Наверное, не самый лучший вариант — привести ребенка к умирающей старой женщине без предупреждения. Я-то привык не обсуждать действия взрослых родственников, но по отношению к дедовой знакомой это было, мягко сказать, невежливо, я так думаю.

Тогда мы, проигнорировав лифт, поднялись на четвертый этаж, и дед, чисто для проформы постучав в одну из трех квартир (как я понимаю, звонком он сознательно пренебрегал), толкнул незапертую дверь и вошел.

Я немного замешкался на пороге, не зная, надо ли мне снимать обувь. В итоге, пока я тщательно вытирал кеды о придверный коврик, дед, не задерживаясь в прихожей, прошел в какую-то комнат у.

Он вообще довольно бесцеремонно вел себя в чужих домах. Может, в его деревне было так принято, там все друг д руга знали и не заморачивались. И уличную обувь не снимали в избе.

Я поспешил за дедом, попутно оглядывая обстановку, и робко остановился в дверях, как понимаю, спальни.

В комнатах стоял тяжелый дух болезни: запах лекарств и чуть заметной гнили, смешанной с вонью давно немытого тела. А так — ничего примечательного, обычная среднестатистическая квартира без особых примет. На нашу похожа чем-то. Только у нас значительно светлее, а тут будто свет везде приглушен, несмотря на день за окном и дополнительно включенные лампы.

В спальне на односпальной кровати, стоявшей вплотную к завешенной ковром стене, лежала очень бледная пожилая женщина, утопая растрепанной седовласой головой в подушке. При виде деда она молча быстро-быстро заскребла руками по одеялу, глядя на него лихорадочно блестевшими глазами.

— Что, худо тебе, Матрена? — спросил дед глухо, без всякого сочувствия.

Больная, упорно продолжая молчать, только еще сильнее задвигала руками, сгребая одеяло к себе так, что оголились тощие ноги с толстыми канатами варикозных вен.

Смотреть на это было невыносимо, и я отвел глаза. Почему она молчала? Почему слушала деда? Почему не прогнала меня? Впрочем, похоже, меня-то она даже не видела.