Книга Фрейлина. Путь домой, страница 121 – Тамара Шатохина

— Петр Денисович, у вас на примете нет подходящей «жизели»?

— ... Отчего же, — отмерев, осторожно ответил тот: — Как не быть? Вам требуется, Константин Николаевич?

— А Наденька? — теперь болезненно всматривался в его глаза Костя.

— Влюбленность, действительно… красиво туманит разум, — печально улыбнулся мужчина, не отводя взгляда: — Близость с женщиной обеспечивает душевное равновесие.

— А Наденька ваша тогда что же, Петр Денисович? Совсем отпустили ее? — настаивал Константин.

— А Наденька все там же — глубоко в сердце. Только со штыком в штанине долго не выходишь… прошу прощения за низменные подробности. Так что «жизель»? Не беспокойтесь — вызову будто к себе. И не усложняйте вы так — все в этой жизни просто, сложности себе создаем мы сами.

Глядя на дом на холме, я уже предчувствовала скорый отдых, помывку наконец, но главным желанием было скинуть с себя хотя бы часть ответственности. Хоть на день, два, три… отоспаться, будучи уже в полной безопасности. С энергичностью и решительностью маменьки, как я ее помнила, это было реально — ни о чем несбыточном я не мечтала и ожидания мои выглядели вполне разумно.

А вот чего не ждала, так это того, что почти с порога окунусь в несколько самых страшных дней своей жизни — этой и прошлой тоже.

Димка заболел всерьез. Не инфекция — контакта с явно больными — кашляющими и чихающими людьми у нас не было. Да я вообще старалась не слишком приближаться даже к здоровым, но в пути мы были неделю… где-то не уследили, и ребенок настыл или сквозняком протянуло.

К вечеру температура сильно поднялась.

Он уже умел говорить — всего несколько слов, но осознанно, к месту. Среди них понятно — «мама». Жаркий, как уголек, мой ребенок не плакал, только скулил тихонько, как больной потерявшийся щенок и тянул ручки к моему лицу — мама, мама… А мама ни хрена не могла! Ничего не могла мама… только протирать тельце уксусной водой, чтобы сбить жар.

Это было страшно. Запредельно страшно. Лучше бы он орал.

Ходила, укачивала — с рук наш барчук уходить не желал. Когда начинал засыпать, я осторожно садилась, что-то мычала протяжно — баюкала голосом. Под утро он совсем устал и согласился уснуть в кровати, под тонкой простынкой. Кутать его я не давала, на Дашу огрызалась и рычала — она блин ни хрена не делала! Твердила только — «ждать надобно, барышня».

Вот так! В доме настоящей барыни меня мигом низвели до предыдущего статуса. А мне уже и по хрен было на все, кроме одного — как волчица, я никого не подпускала к своему детенышу. Разве, когда отходила кормить дочку — тогда к нему садилась Даша.

Забитый носик не дышал, и даже глотал он из-за этого с трудом. Маленький беспомощный человечек не понимал — почему так плохо сейчас? И маму опять звал — единственную помощь и надежду. Неосознанно, на инстинктах. Утром жар спал и как-то все это было связано с сосудами, которые будто бы к ночи расширяются, а потом сужаются до дневной нормы. Я прекрасно знала, что все дети болеют, что все в нас взаимосвязано… что у всякой болезни есть свой пик и этот кризис нужно пережить, переждать. Делала все возможное, не давая температуре взлететь до небес — но и только. Это все, на что была способна я и что могло дать это время.

Я ненавидела его… Моментами от бессилия накатывало что-то похожее на истерическое удушье. Потребность хоть как-то действовать толкала на «подвиги» — изнутри рвалось желание рушить все вокруг, идти орать, крушить!..