Книга Жизнь на грани фола, страница 77 – Александр Рыжов

…Десятого августа команда переехала в Кельн. В этом городе Алексей не бывал, хотя с местным клубом пересекался — случилось это на Кубке Шпенглера восемь месяцев назад. Тогда «Аврора» под руководством Николая Петровича одолела немцев шесть — один. «Кельн» выступил неудачно, занял в итоговой таблице четвертое место из пяти, но обыграл по ходу турнира сборную Швейцарии и отстоял почетную ничью со шведами.

То было в прошлом году. Ныне все складывалось иначе: немцы играли в родных стенах и в усиленном составе. Усиление произошло из-за того, что команда, чье полное название звучало как «Кельнские акулы», став чемпионом ФРГ в 1977 году, в следующем сезоне выступила слабее и заняла только третье место. Ее владельцев бронза не устроила, и они затеяли коренную перестройку. В число новых игроков, призванных вернуть «Кельну» чемпионство, попал и Денис Фомичев.

Армейцы знали, что он перебежчик, раньше выступал за «Аврору», но этим их сведения и ограничивались. Подлинную историю Фомичева знал лишь Касаткин. Ради него он приехал в старинный немецкий город, посреди которого возвышался всем известный архитектурный шедевр.

В Советском Союзе, в кругах, далеких от спорта, бытовало мнение, что хоккеист сродни крепостному. Заигран за определенный клуб, в нем и состарится. На самом деле было не совсем так. Внутри страны игроки имели право переходить из клуба в клуб — естественно, не как захочется, а по предварительному согласованию с тренерами и клубными администраторами. Все, само собой, грезили о Москве, жаждали защищать армейские цвета. Столичные «Динамо» и «Спартак» тоже были хорошими вариантами для продолжения карьеры.

Случалось, однако, и так, что игрок попадал в иностранную команду. Как правило, это происходило на закате карьеры и объяснялось необходимостью обмена опытом. Речь при этом шла в большинстве случаев о странах не социалистических. Так, в начале семидесятых три игрока воскресенского «Химика» уехали покорять Австрию. Зарабатывали они скромно, большую часть доходов выплачивали в качестве налогов — как австрийских, так и советских, — поэтому не шиковали. Ютились втроем в частном домишке и питались вареной картошкой, которую хранили в погребе.

Тот же Юрзин, перед тем как стать тренером, два года отыграл в Финляндии. А были и такие, кого занесло в совсем уж экзотическую Японию. Все это делалось легально, никто не обвинял легионеров в измене и не осуждал. По-другому обстояли дела с беглецами: их старались поскорее вычеркнуть из памяти. Насколько это было справедливо? Касаткин не мог судить обо всех, но в своем отношении к Фомичеву определился однозначно: враг и есть враг.

Они не виделись с новогодних праздников. Тогда, в Давосе, Фомичев самовольно покинул расположение «Авроры», разбил магазинную витрину и сдался швейцарским полицейским, дабы, сидя в камере, без помех пожаловаться на то, как его гнобят в Стране Советов. Он мечтал перебраться в США или в Канаду, поиграть в Национальной хоккейной лиге, но почему-то оказался в ФРГ, в клубе, пусть и с чемпионскими амбициями, но далеком от того, чтобы считаться сильнейшим в мире.

И вот они встретились. Перед матчем Тренер без свидетелей предупредил Касаткина:

— Мне нужно, чтобы ты выходил и играл. Если замечу, что нарываешься на конфликт, уберу с площадки и больше не выпущу.