Книга Жизнь на грани фола, страница 74 – Александр Рыжов

Касаткина на лед в тот день больше не выпустили, и он покидал Дворец спорта морально раздавленным. Мнилось, что сокомандники с высоты своего мирового величия смеются над ним, никчемным бездарем, и правильно делают. Никогда он не играл плечом к плечу с лучшими из лучших, не стоило и начинать.

Со всей поспешностью, на какую был способен, он переоделся и вышел, вернее, пробкой вылетел на улицу. После прохлады ледового зала его окутала духота августовского предвечерья. Он наскреб в кармане горстку пфеннигов, купил с лотка порцию сливочного мороженого и остервенело вгрызся в него. Зубы заныли, нёбо онемело от лютого холода, но он грыз, жевал, глотал, словно это могло как-то исправить сегодняшние ошибки…

— Эй, ты поосторожнее! Ангину схватишь — чем лечить будем?

Анка! Он ждал ее, и она, как по заказу, подошла к нему, качая в руке черный короб с фотоаппаратом. Алексей слизал с пальцев белые молочные кляксы, с безнадегой выдохнул:

— Ну и ладно! Заболею — быстрее отчислят.

— Ты чего? — не поняла она. — Кого отчислят? За что?

— Меня! Играл как сопляк…

Анка отобрала у него мороженое, откусила кусочек, подержала на языке, пробуя. Резюмировала:

— Наше вкуснее… — Но не вернула, откусила еще. — Опять на себя наговариваешь? А тебя хвалили, я сама слышала.

— Кто хвалил?

— Михайлов и… молодой совсем, высокий, в обороне играет, я фамилию не помню.

— Фетисов?

— Да… кажется, он. Говорили между собой, что у тебя скорость как у метеора — не угнаться. Если за шайбу зацепишься, защитникам очень сложно будет.

— Сама слышала? — спросил он с подозрением. — Не врешь?

— Я тебе никогда не вру, — ответила она и бросила бумажку из-под мороженого в урну. — Идем, наши уже в автобусе…

В тот вечер армейцы из первой пятерки засиделись в ресторане. Касаткин принципиально не позволил себе ничего лишнего и после ужина отправился спать с твердым намерением завтра выложиться на все сто и оправдаться за сегодняшнюю невнятицу.

Матч со сборной Польши складывался непросто. Слегка перебравшие накануне мэтры раскатывались тяжело, и к экватору первого периода поляки повели один — ноль. Виктор Васильевич поглядывал на своих питомцев недобро, а те, кто находился к нему поближе, слышали, как он вышептывал:

— Охламоны! Сниму с игры!

И правда — посадил всю проштрафившуюся пятерку на скамью, взамен выпустил резервистов и с ними Алексея, который только и ждал возможности реабилитироваться.

Ух, с какой отдачей он заиграл! Но не бегал бестолково, как давеча, а держал в поле зрения всю площадку, искал выгодную позицию. И находил! Вот и шайбу получил от Анисина, уложил ее на крюк, прицелился, бросил. Далековато было, пролетела над перекладиной. Но само участие в атаке придало сил. Он уже верил в себя, верил, что все будет хорошо.

Советская команда быстро сравняла счет, а затем и вышла вперед. Сделали это без Касаткина, но и его час должен был настать.

За пять минут до конца периода Польша восстановила равновесие. Упертые попались сопернички, не желали сдаваться. Тренер шевельнул подбородком, призывая к себе Варнакова, в звене которого играл Касаткин.

— Идите и выигрывайте период. Времени у вас достаточно.

Алексей вышел как на последнее в своей жизни сражение. Нутром почувствовал: если сейчас ничего не совершит, то Виктор Васильевич потеряет к нему всякий интерес и постарается отцепить от команды ненужный балласт.