Книга Развод. Милый, ты зря мне изменял, страница 28 – Елена Аргунова

— Ты… — он хрипит, не в силах вымолвить больше. Злоба, бессильная и ядовитая, вспыхивает в его взгляде.

— Я буду разводиться, — говорю я спокойно, поворачиваясь к выходу. Встряхиваю волосами, будто сбрасываю с себя всю эту мерзость, всю липкую ложь Гоши. — Твои вещи перевезут к Римме и Анечке.

Я делаю шаг к двери.

— Проваливай! — срывается у него за спиной хриплый, полный ненависти вопль. Он пытается кричать, но голос срывается в сиплый шепот-визг. — Проваливай! Я… я только рад! Рад, слышишь?! Ты… ты постарела! Потеряла форму! Ты меня… ты меня уже давно не возбуждаешь! Стерва старая!

Я даже не оборачиваюсь. Николай Евгеньевич, стоявший все это время как каменное изваяние, делает шаг вперед к койке. Его голос, низкий и властный:

— Георгий Валерьевич, я вам советую успокоиться. Эмоциональные всплески сейчас категорически противопоказаны. Вы хотите повторения? Контролируйте себя. Или я помогу вам успокоиться медикаментозно.

— Уж… — оглядываюсь в дверях на Гошу, — не виа гра ли виновата, милый?

Я выхожу в коридор. Вдыхаю глубоко прохладный, хлорированный воздух.

За мной следует Николай Евгеньевич, плотно закрывая дверь палаты за собой.

— Какой же он жалкий…

— Но нервы потрепать будет способен, — отвечает с легкой усмешкой Николай Евгеньевич. — Мою старшую сестру муж изводил и после инфаркта.

Я останавливаюсь и оглядываюсь:

— Зачем вы делитесь личным?

— Людей обычно успокаивает то, что и у других тоже есть в семье проблемы, — пожимает плечами.

— А у вас самого какие проблемы? Хотя наверное у строгого главврача все хорошо в семье, — спрашиваю я нервно и грубо. опомнившись, тихо извиняюсь. — Простите. Это… День тяжелый. Нервы шалят. Напряжение… Еще раз извините. Я не должна была на вас срываться.

Я иду по коридору, не оглядываясь, спину держу прямо, но внутри все дрожит мелкой дрожью — от гнева, от гадливости, от адреналина.

За поворотом я выдыхаю и приваливаюсь к стене. Закрываю глаза, и вижу вновь бледное лицо.

Дышу ртом, часто-часто, будто только что вынырнула из ледяной воды. В горле ком, а в висках — дробь молоточков.

Жалкий. Совсем жалкий и слабый. Никчемный и какой-то противный.

Картинка не выходит из головы: серое, обвисшее лицо Гоши, мутные глаза, эта хрипящая лживая мольба... А я? Я была жестока? Слишком?

Мысль обжигает. Нет. Нет, он заслужил. Заслужил каждое слово, каждый холодный взгляд. Но в груди все равно пусто и... стыдно. Стыдно за эту пустоту.

Шаги. Уверенные, тяжелые, ритмично отдающиеся в тишине пустого коридора. Знакомые.

Знаю, кто. Запах предшествует ему — строгий древесный одеколон, смешанный с легкой ноткой антисептика.

Передо мной встает белый халат. Николай Евгеньевич. Невысоко протягивает пластиковый стаканчик с водой. Вода почти до краев, прозрачная, холодная. Конденсат стекает по стенкам.

— Пейте, — говорит он. Голос низкий, ровный.

Берегу стаканчик. Пластик скользкий, мокрый под пальцами. Делаю глоток. Вода ледяная, обжигает горло, смывая ком. Еще глоток. И еще. Холод растекается внутри, приглушая дрожь, проясняя мысли. Вытираю губы тыльной стороной ладони.

— Спасибо, — хриплю.

Он стоит, руки за спиной, смотрит не на меня, а куда-то в пространство над моей головой. Его присутствие не давит. Оно... держит. Как стена, на которую можно опереться, когда ноги подкашиваются.