Книга Развод. Милый, ты зря мне изменял, страница 18 – Елена Аргунова

Шерсть, слюни, блохи — все там, на ремешке, прижатом к его потной коже. Он шмыгает носом, почти незаметно. Скоро опухнет и начнет громко чихать.

Да, у моего мужа жуткая непереносимость на кошачью шерсть.

— Па, ты как? — спрашивает Василиса.

— Нос чешется, — он бурчит, отворачиваясь, и снова шмыгает. Звук противный, хлюпающий. Он тянет платок из кармана. — Все хорошо.

Аня вскакивает. Стул с грохотом падает назад. Все взгляды — к ней. Ее лицо искажено гримасой боли. Или ярости? Она хватается за живот обеими руками, сгибается пополам.

— А-а-ах! — вскрикивает она — высоко, пронзительно, как в плохом театре. — Ма-а-ам! Живот! Ой, больно! Ребеночек… мой ребеночек!

Она оседает на пол, как подкошенная, рыдая. Белое шифоновое платье пачкается о ковер. Она корчится, прижимая руки к низу живота.

— Анечка! — Римма срывается с места, опрокидывая свой стакан. Малиновый компот растекается по белой скатерти, как кровь. Она падает на колени рядом с дочерью, обнимает ее, прижимает к себе. — Что с тобой?! Господи! Ребеночек! — Она мечется взглядом, ища помощи, обвинения. — Зоя! Георгий! Сделайте что-нибудь! Вызывайте скорую!

В гостиной — какофония: рыдания Ани, причитания Риммы, шмыганье Гоши, который теперь чихает — раз, другой, громко и беспомощно.

Ваня замер с куском утки на вилке, глаза круглые. Василиса… Краем глаза я ловлю ее взгляд. Она сидит очень прямо и с ненавистью смотрит на двоюродную сестру.

Да, она все знает.

Хаос нарастает. Гоша чихает снова, а по его лицу расползаются розовые пятна аллергической реакции.

Римма орет, тряся Аню. Аня стонет про ребеночка.

Вот это цирк, конечно.

— Нам надо с тобой поговорить, — подаюсь в сторону Васи и хватаю телефон со стола с громкими причитаниями, — все, звоню-звоню в скорую! Держись, Аня! Да что же это такое?

Гоша громко чихает, прячет лицо в платке и обходит стол, и Аня стонет громче.

— Все будет хорошо, — он наклоняется к Ане.

— А если нет?! — Римма поднимает на него в лицо. — Я этого не прощу… — Тайком зыркает на меня и шипит Гоше, — слышишь.

— Скорая будет долго ехать, — Гоша обеспокоенно шмыгает носом и решительно подхватывает рыдающую Аню на руки, — я ее сам отвезу.

И я вижу на белом воздушном шифоне кровавое пятно.

Въедливый, тошнотворный запах хлорки и йода смешивается с моим собственным потом и духами Ани — сладкой ванильной дрянью, от которой меня теперь просто воротит.

Она вся съежилась на кушетке, трясется и громко всхлипывает. Каждый ее всхлип дергает по моим нервам.

Голова раскалывается, в висках стучит — тук-тук-тук, будто молотком бьют. В горле першит, нос заложен намертво, а глаза зудят так, что хочется вырвать их когтями.

Моя аллергия проснулась.

— Успокойся, Анют, — выдавливаю я сквозь зубы, сдавленным шепотом.

Голос хриплый. Внутри — вулкан.

Хочется тряхнуть ее, заорать: «Заткнись, дура!» Чтобы она замолчала раз и навсегда, но вместо этого я говорю:

— Врач же сказал, что ты в порядке…

— В порядке?! — Римма взрывается визгами. Она мечется по крохотному кабинету, ее дешевый парфюм бьет в нос резкой нотой. — В ПОРЯДКЕ?! У моей дочки случился выкидыш! Из-за тебя и из-за Зои! Из-за вашей проклятой годовщины!

Чихаю. Громко, с надрывом. Весь трясусь. Глаза слезятся, шея горит огнем под воротником рубашки. Вытираю нос платком — уже мокрым, противным. Дышать тяжело, как будто грудь сжали тисками. Опух. Я чувствую, как отек поднимается выше, сдавливая горло. Аня приподнимает лицо, залитое слезами, тушь размазана, как у жуткого клоуна.