Книга Разводись красиво, страница 24 – Марго Ромашка

— Знаете, что я понял за последние недели? — спросил он, не открывая глаз.

— Что?

— Что любовь — это не когда красиво. Не когда рестораны, цветы и дорогие подарки. Это когда человек — ваш. Просто ваш. Даже если у него куча проблем, двое детей, бывший муж и мама, у которой он живёт. Даже если всё сложно. Главное — что он есть. И вы есть.

Я молчала. Потому что в горле стоял ком. Потому что он говорил именно то, что мне нужно было услышать.

— Я тоже кое-что поняла, — сказала я наконец. — Что можно бояться. Можно сомневаться. Но если человек привозит тебя на своё озеро и говорит такие вещи — глупо отворачиваться.

Он открыл глаза и посмотрел на меня. Долго. Внимательно. А потом улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивалось.

— Тогда давайте договоримся, — сказал он. — Никаких «вы» хотя бы на этом пирсе. Просто Оля и Рома. Идёт?

— Идёт, — я улыбнулась в ответ. — Рома.

— Оля, — произнёс он, пробуя моё имя так, словно это было что-то драгоценное.

Закат догорал. Небо над озером стало сиреневым, потом тёмно-синим. Зажглись первые звёзды — сначала робко, потом всё увереннее. Мы сидели на пирсе, и наши пальцы переплелись. Я положила голову ему на плечо и слушала, как где-то в лесу пересвистываются птицы, как плещет вода о деревянные сваи, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, надёжно.

Такси остановилось у маминого подъезда, когда на город уже опустились сумерки. Я расплатилась, вышла и на секунду задержалась у двери, вдыхая вечерний воздух. Где-то внутри меня всё ещё плескалось озеро, горел закат, звучал его голос: «Просто Оля и Рома. Идёт?» Я улыбнулась своим мыслям и толкнула дверь подъезда.

В квартире пахло жареной картошкой и какими-то травами — мама опять заваривала свой фирменный сбор от всех болезней. Митя спал, раскинувшись на раскладушке. Мама, судя по тихому голосу из её комнаты, разговаривала по телефону с подругой. А на кухне, над чашкой остывшего чая, сидел Макар.

Один. В пижаме, с всё ещё взлохмаченными после подушки волосами. Он смотрел в тёмное окно, где отражалась кухня, и даже не обернулся, когда я вошла.

— Привет, — я присела на табурет напротив. — Ты чего не спишь?

— Ждал тебя, — сказал он, не поворачиваясь.

У меня внутри что-то сжалось. Макар редко говорил такое. Он вообще редко говорил о том, что чувствует. Но когда говорил — это всегда значило, что внутри у него происходит что-то серьёзное.

— Что-то случилось? — спросила я осторожно.

Он наконец повернулся. Мои серые глаза — его серые глаза. И в них стояло то выражение, которое я слишком хорошо знала. Выражение, с которым он смотрел на меня год назад, когда мы отвозили в больницу его хомяка. И два года назад, когда умер наш старый сосед дядя Коля. Выражение тихой, затаённой грусти, которую он не умел выплеснуть.

— Я сегодня говорил с папой, — сказал он.

Слова упали на кухонный стол, как что-то тяжёлое. Я почувствовала, как внутри всё холодеет.

— По телефону? — уточнила я, хотя ответ был очевиден.

— Ага. Он звонил бабушке, а потом попросил меня к телефону.

Я молчала, ожидая продолжения. Макар крутил в пальцах чайную ложку — туда-сюда, туда-сюда. Солнечный зайчик от лампы прыгал по стенам.

— Он спрашивал, как у меня дела. Как горло. Говорил, что скучает, — Макар запнулся. — А потом спросил, знаю ли я, куда ты ходишь по вечерам.