Книга Любовь в наказание, страница 23 – Надежда Волгина

— Мы заплатим, — тут же нашлась я и достала из-за пазухи мешочек с золотом и серебром.

— Так негде ж у меня… — обвела она тоскливым взглядом жилище. — Разве что в сарае, — кинула она взгляд влево, и только тут я заметила еще одну постройку, сколоченную из досок. — Там есть сено прошлогоднее. Могу застелить его…

Все это она говорила до такой степени неуверенно и так странно поглядывала на нас, словно сомневалась в нашей нормальности.

— В сарае, так в сарае. Лето, не замерзнем, — бодро согласилась я.

— Ну тогда проходите в дом. Сейчас буду завтрак собирать, — окончательно смутилась женщина, вытерла руки прямо о юбку и распахнула низкую покосившуюся дверь.

В доме было темно и пахло почему-то хозяйственным мылом. Когда глаза немного привыкли, удалось рассмотреть стол, стулья вокруг него и две кровати, не считая печи посреди комнаты. Кстати, комната тут была единственная, как я определила. Кухня, зал и спальня — все в одном. На одной из кроватей лежала девочка лет пяти, до подбородка укрытая одеялом. Ее белокурые волосы разметались по подушке, а глаза лихорадочно блестели в нашу сторону. И лишь толика любопытства была в этом блеске. Сразу становилось понятно, что у девочки лихорадка.

Женщина откинула люк в полу, который я и не заметила сразу, так сумеречно было в комнате, и спустилась в погреб. Я же потянула Лиду к столу. А то она застыла как истукан посреди комнаты и таращилась на единственное окно, завешенное хоть и чистой, но изрядно полинявшей марлей.

— Отмерзни ты уже, — грозно прошептала я. — Народ пугаешь своими видом.

Ответом мне послужил горестный всхлип. Чуть не поколотила подругу, когда заметила слезы на ее глазах. Понимаю, что такая реакция лучше, чем ступор, но была она сейчас совершенно не желательная. Усадив бедняжку за стол, я как ребенка погладила ее по голове и прошептала на ухо:

— Все у нас будет хорошо, обещаю. И очень скоро мы вернемся домой.

Я и сама верила в то, что говорила, потому что по-другому и быть не могло.

Клавдия вернулась с кувшином и еще чем-то, завернутым в тряпку. Им оказался хлеб — половина каровая.

— Вот. Угощайтесь. Не побрезгуйте. Правда, небогато мы живем, — смутилась она, доставая жестяные кружки с окна и ставя их перед нами.

Я же смотрела, с каким трудом она нарезает хлеб, и размышляла, сколько же ему уже времени. А еще меня смущал взгляд девочки. Она лежала в постели совершенно неподвижно, но за нами следила очень внимательно.

— Что с ней? — спросила я, когда мать малюсенький кусочек хлеба и чашку жидкого и несладкого киселя, чем и оказался напиток в кувшине, отнесла дочери.

— Инфлюэнца проклятая, — тяжело вздохнула Клавдия, приложив ладонь ко лбу дочери. — С зимы терзает бедняжку, как ноги промочила в полынье…

Так, если я не ошибаюсь, то раньше любую простуду называли этим мудреным словом. Если девочка болеет с зимы, то простуда у нее затяжная и запущенная, если что не посерьезнее. Но точно не воспаление легких, его бы она так долго не выдержала.

— Кашель есть? — снова обратилась я к матери.

— Ой, сильный, — всхлипнула та. — Как начнет колотить ее, что остановиться не может. Аж задыхается, бедняжка. Чем уж я только ее не лечила. И горчицу прикладывала, и барсучьим жиром мазала. Все без толку. А на доктора из уезда денег нет.