Книга Развод. Из Норвегии с любовью, страница 9 – Николь До

— Алина, — выдыхает он. — Ты дома.

Он делает шаг ко мне, и я отступаю от него назад, как загнанный в угол зверь.

— Не подходи.

Эспен замирает.

Его руки, которые уже тянулись ко мне, опускаются. Он смотрит на меня с удивлением во взгляде. Хмурится.

— Алина, — ровно спрашивает. Таким тоном, каким он говорит с девочками, когда они плачут и не могут объяснить, что случилось. — Что произошло? Почему ты ушла?

— Ты ещё спрашиваешь?

Слова вылетают острыми, колючими. Я сжимаю челюсти, чтобы не начать кричать. Надо тише. Дочери услышат, а я не хочу сцены. Не хочу потом сидеть и объяснять, что между случилось между папой и мамой. Только не сейчас, когда я на грани истерики.

— Я искал тебя, — говорит он. — Обыскал всё здание. Думал, может, ты в туалете. Потом на улице. Тебя нигде не было.

Он искал меня. Смотрит вопросительно. Но не спрашивает. Просто продолжает мрачно взирать на меня.

— Я ушла, — говорю я глухо. — Я тебя видела.

— Где?

— На террасе.

Он молчит. Я вижу, как напрягаются его челюсти. Он вспоминает. Этого достаточно для меня. Он всё понимает. Знает, что именно я видела. Понимает, что я его застукала с поличным.

Может быть, стоило подойти и начать выяснять отношения прямо там? Может быть. Но теперь уже время упущено. Да и что выяснять? Он меня предал. Этого достаточно, чтобы уйти.

— Я выходил подышать, — говорит он медленно. — Там было душно.

— Душно, — хмыкаю я горько. — О, видимо так. Было душно тебе и той девушке, которую ты с таким удовольствием обнимал.

Тишина.

Он смотрит на меня. Странно. Но после моих слов он будто бы… расслабляется. Такое ощущение, будто в его глазах мелькает облегчение, словно он боялся чего-то худшего.

То есть… это не самая страшная его тайна?

— Алина, — он делает ещё один шаг, и я отступаю, пока не впечатываюсь спиной в стену. Он замечает это, останавливается. Остаётся в полуметре от меня. — Это Ингунн. Она работает со мной. Она просто поблагодарила меня. За помощь с проектом.

— Она тебя поцеловала.

— В щёку.

— Ты обнял её в ответ.

— Это... — он вздыхает. Я знаю этот вздох. Он так вздыхает, когда объясняет девочкам, почему нельзя кормить диких уток. — У нас так принято. Просто вежливость. Дружеский жест.

— Вежливость, — повторяю я. Слово обжигает. — А то, что она шептала тебе на ухо — это тоже вежливость?

Он молчит. Смотрит на меня долгим, изучающим взглядом.

— Ты ревнуешь, — говорит он наконец. И это совсем не вопрос.

Его спокойствие сводит меня с ума.

— Да! — не сдерживаюсь я больше. Голос срывается на крик, и я тут же прикусываю губу. Девочки. Нельзя, чтобы они слышали. — Я ревную, Эспен! Потому что моему мужу шепчут что-то на ухо чужие женщины! Потому что он обнимает их! Потому что я слышала, как твои коллеги обсуждают, какой ты горячий в постели!

Он замирает.

В его глазах что-то меняется. Тревога уходит, уступая место чему-то тяжёлому, холодному.

Он медленно приближается ко мне, а мне уже некуда отступать дальше. Свет из коридора падает на его лицо, и я вижу, как напряжены у него скулы.

В нос ударяет его запах. Я чувствую телом его тепло. Слишком близко, слишком привычно, слишком болезненно. Когда он передо мной — вроде такой же, но уже словно чужой, совершенно незнакомый мне.

— Кто это сказал? — его голос становится ниже, твёрже.