Книга Развод. Из Норвегии с любовью, страница 11 – Николь До

«Она слишком эмоциональная. Русское торнадо. Эспен такой спокойный, такой вразумительный, а она всё разрушает. Я боюсь, что однажды она сломает его».

Сломает его.

Это я его сломаю?!

Я смотрю на свои руки. Они дрожат.

И в этот момент я слышу звук.

Странный звук. Глухой, ритмичный. Тук. Тук. Тук.

Я поднимаю голову. Прислушиваюсь.

Он доносится с улицы. С заднего двора.

Я поднимаюсь на ноги. Ноги не слушаются, но я иду к окну. Раздвигаю шторы.

И замираю.

На заднем дворе, под светом единственного фонаря, стоит Эспен.

Он без куртки. Без свитера. Без рубашки. Голый по пояс, в одних джинсах, на морозе, который сейчас, наверное, градусов десять. В руках — топор.

Он рубит дрова.

Мы не пользуемся камином. Он есть в гостиной, но мы никогда не зажигаем его. А он рубит дрова. В декабрьскую ночь. Без одежды.

Тук. Тук. Тук.

Каждый удар топора отдаётся во мне. Я смотрю на его широкую, мускулистую спину, покрытую потом, который тут же замерзает на морозе. Смотрю на его сильные руки с вздувшимися венами, сжимающие топор. На его бороду, на которую налипает снег. Он не вытирает его, и тот стекает по груди.

Он никогда не делает так. Никогда.

Я не видела его злым. Я видела его раздражённым, когда что-то идёт не так на работе. Я видела его уставшим. Я видела его растерянным, когда рождалась Лив и врач сказала, что нужно кесарево. Но я никогда не видела его таким.

Он не кричит. Он не бьёт стены. Он выходит на мороз и рубит дрова для камина, которым мы не пользуемся.

Потому что не умеет выражать эмоции иначе.

Я смотрю на него, и внутри что-то переворачивается. Я вижу, как напряжены его мышцы, как каждый удар топора — это удар по чему-то внутри него. Я вижу, как снег тает на его плечах, на его груди, на его лице. Как он поднимает голову к небу — и там, в этом движении, столько отчаяния, что у меня перехватывает дыхание.

Я думала, он — скала. Думала, он никогда не треснет. Но теперь понимаю. Это случилось. Только во мне ли причина? Или в том, что я узнала то, чего не должна была знать? Я так запуталась.

Я не сплю всю ночь.

Лежу на кровати, смотрю в потолок и слушаю, как за стеной иногда скрипит диван. Он тоже не спит. Ворочается, вздыхает, иногда встаёт, ходит по гостиной. Я слышу его медленные, тяжёлые шаги. Как вчера на террасе. Как сегодня в спальне.

Под утро я проваливаюсь в какое-то липкое, тяжёлое забытьё. Мне снятся фьорды. И топор. И снег, который падает на голую спину. А потом я просыпаюсь от того, что за окном уже серо и кто-то возится на кухне.

Девочки.

Я встаю. Смотрю на себя в зеркало — глаза опухшие, под ними синие круги, на щеке след от подушки. Выгляжу как персонаж фильма ужасов. Надо бы умыться, привести себя в порядок, но сил нет даже на то, чтобы дойти до ванной.

Я натягиваю халат и выхожу в коридор.

Эмма и Лив сидят за кухонным столом. Перед ними стоят тарелки с овсяной кашей, которую они ненавидят, но едят, потому что папа сказал, что это полезно. Эспен стоит у плиты, спиной ко мне. На нём серая футболка и домашние штаны. Волосы мокрые — он уже принял душ. Он не оборачивается, когда я вхожу, но я вижу, как напрягаются его плечи. Он знает, что я здесь.

— Мама, — Лив поднимает на меня глаза. — Ты плохо выглядишь.

— Спасибо, доченька, — говорю я. Голос хриплый, как после болезни. Выдавливаю из себя кривую усмешку. — Ты прямо дипломат.