Книга Развод. Из Норвегии с любовью, страница 4 – Николь До

Волнуется.

Он волнуется.

Боже… Какое лицемерие. Какая чудовищная, немыслимая ложь. Как у него вообще поворачивается палец набирать эти слова? Как у него совести хватает писать «волнуюсь», когда там, за его спиной, ещё не остыл след от её тела?

Я сжимаю телефон так, что трещит чехол.

Прикрываю на мгновение глаза.

И в этот момент что-то внутри меня — тот стержень, что держал меня все эти годы в чужой стране, что помогал учить язык, рожать детей, терпеть свекровь, тосковать по маме, — этот стержень ломается с хрустом, который слышу только я.

Кирилл всё ещё держит меня за запястье.

Тёплый. Живой. Здесь.

— Алин, — говорит он тихо. — Пойдём отсюда. Выпьем кофе. Ты дрожишь вся. Пойдём.

Я открываю глаза и смотрю на него.

На его лицо. Русское, знакомое, понятное. На скулы, которые стали жёстче, чем в студенчестве. На морщинку между бровей — раньше её не было. На его глаза, в которых нет фьордов и китов, нет этой ледяной норвежской вежливости, нет загадок. В них есть Москва. Есть апельсины. Есть та жизнь, которую я бросила. Есть прошлое, которое я сожгла.

Лицо моего старого друга. Бывшего парня. Человека, который был таким простым и лёгким. Который не обдавал меня арктическим холодом. Который не молчал, как Эспен, способный за неделю проронить не больше двух слов. Который говорил. Смеялся. Спорил. Жил.

— Пойдём, — говорю я Кириллу. — Пойдём отсюда.

Дорога до дома занимает пятнадцать минут. Кажется, что вечность.

Мы идём по набережной. Снег всё падает, крупный, мокрый, липнет к волосам, к плечам, к ресницам. Я не чувствую холода. Вообще ничего не чувствую. Только пустоту в груди — такую огромную, что, кажется, если заглянуть внутрь, там можно заблудиться.

Кирилл идёт рядом. Не торопит. Не задаёт вопросов. Просто шагает в такт, иногда поглядывая на меня искоса, как на раненую птицу, которую боится спугнуть.

Молчит.

Я благодарна ему за это. Если бы он сейчас начал говорить, спрашивать, утешать — я бы, наверное, развалилась на куски прямо здесь, на снегу.

Мы проходим мимо рыбного рынка, мимо закрытых кафе, мимо причалов, где качаются на волнах яхты. Город спит. Только редкие машины проезжают по мокрому асфальту, шурша шинами, и снова тишина.

Но молчание не длится вечно.

— Алина, — Кирилл нарушает тишину, когда мы сворачиваем на мост через небольшую бухту. — Можно спросить?

Я пожимаю плечами. Не оборачиваюсь. Смотрю на воду — чёрную, маслянистую, в которой отражаются редкие огни.

— Ты счастлива? — его голос тихий, осторожный. — Здесь, с этим норвежцем. С тем, из-за которого ты меня бросила.

Вопрос бьёт под дых.

Я спотыкаюсь, едва не падаю на скользкой брусчатке. Кирилл подхватывает меня за локоть, удерживает. Я дёргаюсь, высвобождаю руку.

— Не надо, — говорю глухо.

— Что — не надо?

— Не надо... это.

Я иду быстрее. Но он не отстаёт. Его шаги гулко отдаются на замёрзших досках моста.

— Я просто спросил, — говорит он спокойно. — Потому что по твоему лицу сегодня не скажешь, что ты рада тому, что ты здесь.

Я молчу. Что я могу ему ответить? Что я была счастлива? Была. До сегодняшнего вечера. До снега. До женщины в красном. До того, как мир перевернулся.

— Всё нормально, — выдавливаю я. — Просто устала. Дети, работа... обычная жизнь.

— Ты работаешь? — он удивлён. — Я думал, ты с детьми сидишь.