Книга Развод. Из Норвегии с любовью, страница 2 – Николь До

И тут до меня долетает шёпот.

— ...да, он горячий. Представляешь, такой сдержанный снаружи, а в постели просто огонь. Кто бы мог подумать...

— Тише! Его жена здесь, кажется...

— Где? Русская? Не вижу...

— Вон у окна стоит. У неё лицо, как у обиженной собаки, легко запомнить.

Хихиканье. Шорох юбок. Удаляющиеся шаги.

Я не оборачиваюсь. Стою, вцепившись в подоконник. Стекло под пальцами ледяное, но внутри меня разливается жгучий, ядовитый огонь.

Это не про него. Это не про Эспена. Он не такой. Он никогда бы не поступил так со мной. Никогда...

Но голос внутри, тот самый, что просыпается в три часа ночи, когда он задерживается на работе, шепчет:«А ты уверена?».

Здесь больше нет других русских. Только я одна. Это не может быть ошибкой. Они говорят обо мне и моём муже. Неужели?..

Я разворачиваюсь. Иду через зал. Лавирую между гостями, задеваю чью-то руку, проливаю чей-то бокал, бормочу извинения. Сердце колотится глухо. Ладони потеют. В груди разрастается дыра.

Туалетная комната. Пусто. Кухня. Повара моют посуду, удивлённо поднимают брови. Коридор. Лестница. Выход на террасу.

Я застываю перед тяжёлой дверью, но первым делом подхожу к окну. И сердце проваливается в пятки. Я зажмуриваюсь на секунду, а когда открываю глаза вижу мужа.

Он стоит ко мне спиной. Метрах в двадцати, у самого края террасы, где кончаются фонари и начинается мрак фьорда. Его фигуру невозможно не узнать. Широкие плечи, чуть сутулые — привычка вслушиваться в собеседника. Русые волосы, выбившиеся из-под шапки.

Шапка.

Смешная, вязаная, цвета мокрого асфальта, с дурацким красным бубенчиком на макушке. Я купила эту пряжу в магазинчике на Брюггене, когда была беременна Лив. Вязала вечерами, распуская и перевязывая, потому что живот мешал сидеть ровно. Закончила за два дня до родов.

Эспен надевает её, только когда хочет меня рассмешить. Или когда ему очень холодно. Обычно она висит в прихожей на крючке, и я каждый раз улыбаюсь, проходя мимо.

Сейчас она на нём.

Рядом с ним — та самая женщина в красном платье. Они стоят близко. Очень близко. Почти вплотную. Она что-то говорит, наклонившись к его уху. Губы касаются мочки. Он слушает. Кивает.

Потом она отстраняется, смотрит ему в глаза. Улыбается. И обнимает.

Прижимается всем телом. Медленно. Плотно. Её руки смыкаются у него на спине. Его руки — я вижу, я вижу это отчётливо, даже сквозь слёзы, которые уже застилают глаза, — его руки поднимаются и ложатся ей на талию.

Он обнимает её в ответ.

А потом она приподнимается на носочках и тянется к его губам.

Я задыхаюсь.

Перед глазами всё расплывается. Снег, свет, фигуры… Всё плывёт, смешивается, тонет в мутной пелене. Понимаю, что это слёзы. Бегут по щекам горячими дорожками, размазывают тональный крем, тушь, всю эту дурацкую красоту, которую я наводила три часа перед зеркалом.

Я не могу их сдержать. Даже не пытаюсь.

Надо выйти к ним. Остановить это. Сделать хоть что-то, чтобы мой сказочный мир не рассыпался окончательно. Я ведь верила ему. Всей душой верила. Я ради него бросила всё: институт, маму, подруг, Москву, весь свой чёртов мир, в котором у меня был порядок и понятное будущее. А он…

Во рту металлический привкус. Кажется, я прикусила губу до крови.

Я хочу закричать. Хочу подойти и вцепиться в эту рыжую голову, оторвать её от него, выцарапать глаза, которые посмели посмотреть на моего мужа.