Книга Хозяйка по ошибке: замок и восемь сорванцов, страница 54 – Ли Ан

Веду его в дом. Дети застыли в дверях кухни, смотрят на него совершенно иначе, чем раньше — настороженно, с опаской, будто перед ними не их Отто, а чужой человек в знакомом теле. Томас скрестил руки на груди, выставив подбородок вызывающе. Тео прищурился подозрительно, изучает каждое движение.

— Так вы правда граф? — Томас не выдерживает первым, голос срывается на последнем слове.

Отто останавливается, смотрит на мальчика. В карих глазах боль.

— Да, Томас. Я граф. Граф Оттомар фон Штайнберг, если быть точным. Прости, что не сказал раньше.

— Почему? — В голосе Томаса обида, сырая, кровоточащая. — Я думал, мы друзья! Настоящие друзья! А вы все это время смеялись над глупым мальчишкой, который учит графа ковать гвозди? Потешались втихомолку?

— Нет! — Отто делает шаг к нему, но Томас отступает. Отто останавливается, опускает руки. — Никогда не смеялся. Никогда, слышишь? Наоборот — ты был единственным, кто видел во мне просто человека. Не графа Штайнберга с его титулами и деньгами, не жениха по договору, а просто Отто-кузнеца. Это была… — он запинается, подбирая слова, — это была свобода. Понимаешь? Один день в неделю я мог быть собой.

— Но подковы… — Томас хмурится, брови сходятся на переносице. — Я думал, у вас особая техника древних мастеров, секреты ремесла, а вы просто покупали дорогой металл? Обманывали меня?

— Металл обычный, из той же жилы, что и твой. Из деревенской кузни Матвея. Техника действительно особенная — я учился у лучших мастеров королевства, это правда. Но не потому что граф, а потому что люблю кузнечное дело. С детства люблю. Отец бесился — говорил, негоже графскому сыну руки марать. А я сбегал в кузницу при каждой возможности.

Отто садится на скамью — тяжело, устало, будто все тридцать лет жизни навалились разом. Достает из кармана жилета маленький предмет, кладет на стол. Гвоздь. Но не простой — выкованный в форме розы, каждый лепесток проработан с ювелирной точностью.

— Это первая вещь, которую я сделал сам. Мне было восемь. Учитель сказал — уродство, выбрось. Отец сказал — позор семьи. А старый кузнец Ганс, царство ему небесное, сказал — красиво, мальчик. Из тебя выйдет мастер. — Отто улыбается углом рта. — Я храню этот гвоздь двадцать три года. Он напоминает, кто я на самом деле.

Томас молчит долго, разглядывает гвоздь-розу. Потом протягивает руку:

— Ладно. Я… я понимаю. Но больше не врите.

— Обещаю. — Отто пожимает его руку крепко, как равному. — Никакой больше лжи. Даже во спасение.

После того, как я читаю письма вслух, кухня снова погружается в тишину. Но это другая тишина — плотная, тяжелая, как грозовая туча.

— Три дня, — наконец произносит Марта, и голос у неё глухой, будто из-под воды. — У нас есть три дня.

— У нас есть три дня, — поправляет Отто. — Мы что-нибудь придумаем. Я привезу документы о королевской грамоте — отец Бенедикт уже работает в архивах. Найдем доказательства о долгах барона. И самое главное — оформим право убежища.

— Отто… зачем вы это делаете? — спрашиваю, глядя на его усталое лицо. — Рискуете репутацией, ссоритесь с влиятельными людьми, тратите время и деньги…

— Вы правда не знаете? — Он смотрит на меня так, что внутри все переворачивается.

Знаю. Конечно, знаю. Но боюсь поверить.

Вечером, после дня хлопот и приготовлений, сижу в библиотеке. Страж лежит у моих ног, иногда вздыхает во сне — видимо, снятся собачьи сны про погони и добычу. Листаю хроники приюта — страницы шуршат под пальцами, как сухие листья.