Книга Хозяйка по ошибке: замок и восемь сорванцов, страница 52 – Ли Ан

— Тео, принеси молока из погреба. Холодного, со сливками, если есть. Лили, мед из кладовой — тот, липовый, что мы на прошлой неделе купили. Грета, Робин — яйца из курятника, но тихонько, не разбудите ту злую черную курицу.

Дети разбегаются, рады иметь дело, рады вернуться к привычной рутине после тревожной ночи. Слышу, как Тео гремит в погребе — видимо, уронил крышку от крынки. Лили напевает что-то, доставая мед — мелодия простая, но в этой простоте есть что-то успокаивающее.

Марта садится у стола, все еще бледная, как полотно. В бальном платье она похожа на фарфоровую куклу, которую забыли убрать после игры — помятую, с размазанными румянами.

— Госпожа Клара, я… — голос у неё дрожит, как осиновый лист на ветру.

— Потом, милая. Сначала поедим. На голодный желудок любые проблемы кажутся страшнее.

Страж ложится у её ног с тяжелым вздохом, будто сбрасывает с себя груз ночного караула. Кладет огромную голову ей на колени — осторожно, бережно, чтобы не испачкать платье. Марта зарывается пальцами в черную шерсть — жесткую, как проволока, но теплую — и дрожь постепенно проходит.

Рассказываю за завтраком — медленно, с подробностями, прерываясь, чтобы долить молока или добавить меда в чью-то кашу. О бале с его удушливой роскошью. О Фридрихе-павлине. О баронской жабьей хватке. О танце с незнакомцем, который оказался знакомцем. Тесса добавляет красочные детали («А этот барон был как жаба! Большая мерзкая жаба с мокрыми лапами!»), Роза тихо уточняет факты, поправляет хронологию. Марта молчит, механически размешивает кашу — ложка звенит о край миски монотонно, как маятник.

— И еще кое-что, — делаю паузу, чувствуя, как сердце начинает колотиться быстрее. — Отто… наш Отто-кузнец… он оказался графом Штайнбергом.

Тишина. Полная, абсолютная, вакуумная тишина. Даже каша на плите перестает булькать — или мне кажется? Муха, бившаяся о стекло, замирает. Время останавливается.

— Что? — Томас роняет ложку, та падает в миску с громким звоном, брызги каши летят на стол. — Это… это какая-то шутка? Розыгрыш? Вы же пошутили?

— Нет, не шутка. Он сын покойного графа Штайнберга, унаследовал титул два месяца назад. Тот самый жених, о котором писала тетушка Матильда.

— Но… но он же Отто! — Томас вскакивает так резко, что скамья опрокидывается, падает на каменный пол с грохотом. — Он учил меня ковать! Он потел в кузнице! У него мозоли на руках! Я видел! Настоящие мозоли, не нарисованные!

— ГРАФ⁈ — Тео хватается за голову обеими руками, будто боится, что она взорвется от этой информации. — Настоящий граф приходил к нам каждую среду? В нашу грязную, закопченную кузницу? Пил воду из нашего колодца? Ел наш простой хлеб?

— Вот почему его подковы особенные, — выдыхает Томас, и в голосе его смесь восхищения и обиды. — Я думал, секретная техника древних мастеров, а он просто… может позволить себе лучший металл! Металл с примесями серебра!

— Может, дело не только в металле? — предполагаю я, вспоминая голубое свечение. — Ты же сам говорил, что они необычно легкие для своей прочности. И светятся иногда.

— Но почему он не сказал? — В голосе Томаса обида, горькая, как полынь. — Мы же… я думал, мы друзья! Настоящие друзья! А он врал! Каждую среду врал!

— Не врал, — мягко поправляю, наливая ему свежего молока — теплого, с пенкой. — Просто не рассказал всего. Он хотел, чтобы вы видели в нем человека, а не титул. Чтобы хоть где-то он мог быть просто Отто.