Книга Обреченность, страница 205 – Виктория Павлова

Чарли добрался до конца коридора и вышел в дверь, которая была закрыта всю неделю. Ему разрешили уехать, он свободен. Раньше мне казалось, что я бреду по лабиринту из улиц и домов, задыхаясь в тесных проулках, теперь же словно стояла посреди широкого и пустого в обе стороны тракта. Все отдалилось, затерялось за горизонтом, стало мелким и едва различимым, потеряло значение. Связи натянулись, растворившись в пустоте. Весь мир превратился в пустую дорогу, и одиночество ощущалось острее, чем когда-либо. Наверное, именно так чувствуют себя те, кто остается, когда другие уходят.

Мы не дошли до открытой двери, а свернули направо. Через щель в соседний коридор удалось разглядеть огромное окно на юг, за ним – зеленые холмы, лес и пейзажную картину на стене. Солнечный луч освещал такой же светлый мраморный пол, как и здесь, и он сверкал, будто по нему рассыпали крупинки золота, да так и оставили.

Мне туда нельзя. Я вздохнула и повернула вслед за секретарем.

Перед нами распахнули высокую двустворчатую дверь. Раньше она всегда была закрыта. Королевский советник, ожидающий у двери, жестом пригласил внутрь.

Внутри пахло лекарствами и стерильной чистотой, как в больнице. Высокие окна с бежевыми гардинами, тяжелая деревянная мебель и сверкающий паркет – слишком скромно для королевских покоев. Вокруг огромной кровати столпилось человек двадцать. Они все повернулись ко мне, и я узнала канцлера, юристов и еще некоторых из тех, что беседовали со мной. Они отошли в сторону, а советник кивком разрешил мне подойти ближе.

На кровати лежал бледный изможденный старик. Его прикрыли бежевым одеялом почти до подбородка, только руки остались сверху. Складки свисали с щек и шеи, как у мастифа, словно совсем недавно кожа принадлежала кому-то другому, кому-то более упитанному и здоровому. Воротник темно-зеленого парчового халата, словно тоже с чужого плеча, топорщился над одеялом, как объемная карта горного кряжа. Утомленный мозг пытался успокоить панику и выдавал нелепые образы один за другим.

Старик что-то произнес, очень тихо. Советник заволновался и мягко подвел меня вплотную к кровати. Это же король! Я никогда не разговаривала с королями. Может, надо поклониться или в каждой фразе называть его Ваше Величество? Стало стыдно за остатки лиловых синяков на лице и за криво отросшие волосы – я кое-как собрала их в хвост и перевязала резинкой, которой медсестры стягивали упаковки со шприцами. Из-за гипса на правой руке каждое переодевание было целым квестом, поэтому я ходила в одной и той же бежевой блузке, которую дали шесть дней назад. Король подумает, что его внучка невежливая неряха, и прервет аудиенцию. От испуга и неловкости пульс так и зашелся в стаккато. Отец дал бы совет, как себя вести, да и просто его присутствие рядом помогло бы, но он боролся за жизнь в палате с дурацкой ботанической лепниной и пытался вспомнить, зачем все это затевалось.

— Поближе, – услышала я тихий скрипучий шепот. Король чуть поднял руку, почти потерявшуюся в складках парчового рукава, но она бессильно упала на одеяло.

— Ваше Величество, – советник склонился над королем, – все формальности улажены. Ваша внучка вступила в права наследования и преемственности трона. Препятствий больше нет.

Король дернул худыми морщинистыми пальцами, словно хотел взять меня за руку, но ему не хватало сил. Жест показался мне бесконечно искренним и беззащитным.