Книга Обреченность, страница 206 – Виктория Павлова

Была не была! Я взяла его за руку. Холодные пальцы цепко обхватили мою ладонь, а изумрудный цвет халата породил ощущение, что меня обнимает сама земля Этерштейна. Облегчение и благодарность, смешанные с виной и раскаянием, почти сбили с ног. Король не привык смущаться и сейчас сам удивлялся своим чувствам. Я рискнула пойти дальше, исследуя эмоции человека, который пятьдесят лет правил страной. Он рос с чувством собственной значимости, но это не сделало его надменным или деспотичным, напротив – он оказался искренним и великодушным, хотя ему и пришлось пережить много невзгод: потерю жены, старшего сына, женщины, которую любил, и диагноз. Где-то глубоко во мне шевельнулась симпатия к одинокому старику, который боролся за признание прав дочери своего незаконного сына. Если бы год назад я приехала к нему, Джош и Ронни были бы живы.

— Я дождался, – раздался шелестящий шепот. – Наконец-то ты дома, Тереза. Наконец-то ты дома.

Король ощущал облегчение и радость, и я тоже это ощутила. Все закончилось, и теперь жизнь наладится. Вокруг все серьезно смотрели на меня, чуть склонив головы, словно подтверждая слова короля и ожидая распоряжений.

Теперь дом – компромисс между моей клеткой и чужой смертью.

* * *

У палаты отца я остановилась. Зайду, и под мерный писк кардиомонитора мысли опять забегают по привычному кругу: Джош, Ронни, Чарли, Курт, Брук, Адаберта, Джош, Ронни… Доведут до головной боли, отнимут силы, и с заходом солнца начнут сначала. Джош кричал: «Не забывай…». Возможно, он имел в виду белку и ее законы, но теперь казалось, что он просил не забывать его. Крик, звучащий в голове, как и попытки понять, кто подложил жучки, сведут с ума.

Ник не откликнулся на стук, но дверь открылась от легкого толчка. Он сидел на кровати лицом к окну и даже головы не повернул, когда я зашла, только чуть ссутулил плечи. Как так вышло, что мы ни разу не поговорили за всю неделю?

— Я ждал, когда ты придешь, – глухо произнес Ник. – Когда будешь готова говорить об этом.

О чем? О смерти? Других тем для разговора на повестке дня не намечалось. Вот бы вернуть времена, когда Адаберта с утра до вечера бормотала о нарядах – тогда самой большой проблемой было удержаться и не швырнуть в нее чем-нибудь тяжелым. В те дни жизнь была гораздо проще, а сейчас все так запуталось, что даже Ник говорит со мной, стиснув зубы и отведя глаза. И для него я как чумная.

Солнечные лучи заливали комнату, и их граница проходила у ног Ника. Комната как будто разделилась на две половины: одну – ярко освещенную, и другую – в которой сидел Ник.

— К такому не подготовишься. Но, может, мы найдем темы поинтереснее?

Он все так же рассматривал окно и словно испытывал неловкость. Сжатые кулаки лежали на коленях.

— Ты звонил Лорейн? Как дети?

Ник вскинул голову и посмотрел на меня. Набрякшие мешки под глазами и тяжелые складки у рта делали его старше, чем я помнила. Когда он так постарел? От его взгляда стало неуютно, будто из темной части комнаты приближалось что-то нехорошее, набирало силы, готовилось к прыжку.

— Хорошо, – глухо произнес он. – Теперь. Тереза…

Он замолчал, смотря исподлобья. Отец тяжело ранен, а все его люди мертвы: наверное, поэтому Ник не разговаривал со мной всю неделю, считал, что подвел.