Книга Обреченность, страница 207 – Виктория Павлова

— Не кори себя. – Я рискнула подойти ближе. Ник следил за мной тяжелым взглядом, словно ждал чего-то. – Ты помогал нам много лет. И был прав, когда просил вернуться. Я должна была тебя послушать. Теперь из-за меня…

Сдавило горло, я поперхнулась словами. Ник смотрел снизу вверх и выглядел бесконечно усталым, постаревшим и слишком похожим на Келли.

— Тереза… – Он перевел взгляд на мою руку, на ту, которая не была в гипсе, и напряженно нахмурился.

Мои пальцы легли на его плечо, и Ник словно вздохнул с облегчением.

— Ты эмпат. Шон сказал, когда ты… «умерла».

Я стала Ником: отчаявшимся человеком, раздавленным грузом вины, стыдом, скорбью. Переживая одно и то же снова и снова, прокручивая до бесконечности, он застрял в тоскливом одиночестве, как и я. Упрямая любовь сияла в глубине, но сейчас она чувствовала себя предательницей и нервно ощетинилась, готовая на все. Нет, Ник был готов на все. Шесть дней назад.

Тяжелое предчувствие холодом поползло по позвоночнику, а потом я поняла. Нет, не может быть! Ужас волной прошел по телу, парализовал. Тяжесть скрутила мышцы, отняла у мира звуки, краски и надежность. Он же сын Келли, я знаю его семью, люблю, как брата, я бы доверила ему собственную жизнь. Я и доверила!

— Нет… – Я не услышала свой голос, язык ворочался во рту, словно резиновый шланг, лицо Ника расплылось перед глазами, пропало, а потом появилось где-то сбоку.

Невероятным усилием я удержала волну скорби, которая грозила разорвать на части, разметать по комнате и растоптать клочки. Будто Ник только что умер. Он и умер! Тот Ник, которого я знала и которому доверяла, – умер. Вместо него рядом сидел другой человек с суровым выражением лица и что-то говорил, но я не разбирала слов. Чувствовала его вину, но она мешала понять, что чувствую я. Моя ярость попыталась пробиться на свет, но вместе с ужасом пошла на дно, оставив только недоумение и горечь.

Как он мог?! Мы все доверили ему свои жизни, и теперь каким-то образом нужно принять, как он ими распорядился.

В правой руке прострелила боль, и я стиснула кулак – физическая боль отвлекала от другой и прочищала голову.

— …уехать… не успели… следили за детьми… даже в школе…

Я попыталась отодвинуться от Ника, но оказалось, что сижу на диване, а Ник стоит передо мной на коленях. Я вырвала руку, и внутри стало пусто и гулко. Предательство разбивает сердце, но можно ли винить Ника, если решения ему диктовала не черная глубина, а верность и любовь?

— …забрали Саманту… у меня не было выхода…

Он был. Прилететь в Этерштейн, подложить жучки, спасти семью.

— Ты поступил правильно. – Мой голос прошелестел и затих, сам испугавшись того, что говорит. – Жизни твоих детей – не предмет для торга.

Ник поморщился и склонил голову.

— Все, что я мог – это уберечь твоего отца, не дать ему погибнуть. Стреляли на поражение. Никто бы не выжил. Но я попытался…

Мы – насекомые в янтаре. Застряли, играя в войну, бессмысленно разменивая чужие жизни, надеясь, что можем что-то изменить, на что-то повлиять. Истоки мужества Ника – в любви. В чем же моя сила? Что поможет мне принять решение?

— И ты справился. Он жив.

Ник вскинул голову и посмотрел на меня. Весь мой опыт тяжелых решений растаял под его взглядом: он запланировал и сознательно причинил вред другим. Это меняет человека, ломает. Но выжившим тоже надо понять, кто они теперь и как жить дальше.