Книга Хирург моей души. Верните мне сына, барон!, страница 48 – Ника Мур

Глава 17

Красный сургуч на дверях моей импровизированной лаборатории выглядел какзапекшаяся кровь. Орден Чистоты не просто наложил печати — он пометилтерриторию, давая понять, что отныне каждый шаг барона фон Шталя и каждое моёслово будут взвешиваться на весах великой инквизиции.

Я стояла в галерее, чувствуя, как холодный сквозняк забирается под шаль. Утровыдалось хмурым, небо над Эдельгардом затянуло тяжелыми, свинцовыми тучами,обещавшими затяжной дождь.

— Они опечатали даже запасы уксуса и спирта, — голос Генри раздался за моейспиной. Он звучал глухо, в нем клокотала ярость человека, которому связалируки перед решающей операцией.

Я обернулась. Прохор выглядел измотанным. Темные круги под глазами, плотносжатые губы. Он провел ночь, карауля у постели Филиппа, но я знала, чтоего мысли были не о маркизе.

— Хотят проверить, не варим ли мы здесь зелья для вызова демонов, — я подошла кнему, стараясь не касаться его рук на виду у пустых рыцарских доспехов, стоящихвдоль стен. — Они боятся того, чего не могут понять, Генри. Твой скальпель дляних — еретический символ.

— Без антисептика мой скальпель превращается в орудие убийства, — он резкоповернулся к окну. — Если рана Филиппа загноится, эти «святоши» обвинятменя в порче. Им нужен повод, Клара. И они его ищут.

Я видела его ауру — сейчас она походила на грозовое облако, прорезаемоевспышками багрового. Мой муж всегда был плохим дипломатом. Он былборцом, привыкшим идти напролом. В этом мире такая стратегия вела прямикомна костер.

— Нам нужно успокоить их, — тихо сказала я. — Позволь им копаться в твоихзаписях. Там всё равно латынь, которую они не расшифруют. А пока…

Я не выдержала. Тяжесть последних дней, страх за Семёна и внезапное присутствиеинквизиторов в доме сдавили мне горло. Я сделала шаг вперед, входя в его личноепространство, и положила ладонь на его предплечье. Здесь, в глубокой нише междудвумя колоннами, нас не должны были видеть из главного холла.

Генри вздрогнул, но не отстранился. Напротив, он накрыл мою ладонь своей —горячей, мозолистой, пахнущей железом и той самой полынью.

— Клара, — выдохнул он, и его взгляд, до этого стальной и колючий, внезапнопотеплел.

Он притянул меня к себе. Это не был поцелуй страсти, это был жест отчаянногоединения двух людей, заброшенных в чужое время. Я уткнулась лицом в егоплечо, чувствуя, как его сердце бахает в груди — ровно и сильно. Намгновение мне показалось, что мы снова в Москве, в нашем маленькомсадике при клинике, и за забором не средневековая дикость, а шум машин иобычная жизнь.

Генри приподнял мой подбородк. Его губы коснулись моих — мимолетно, горько инежно. Этот жест был нашей единственной опорой в мире, который рушился.

Короткий вскрик и звон упавшего подноса разрезали тишину галереи как удар бича.

Мы отпрянули друг от друга. У входа в галерею замерла Марта. Её лицо, обычнорумяное, стало бледным как полотно. У её ног расплывалось пятно разлитогомолока, а серебряный поднос всё еще вибрировал на каменных плитах.

— Госпожа… Барон… — пролепетала она, и её глаза наполнились таким первобытнымужасом, что мне на секунду стало её жаль.

Генри выругался сквозь зубы. Его лицо мгновенно превратилось в маску холодноговысокомерия.

— Марта, — я сделала шаг вперед, выходя из тени. — Ты забыла правила приличия?Входить без стука и шуметь в жилом крыле, когда маркизу нужен покой?